Что случилось с американским двухпартийным консенсусом?

Что случилось с американским двухпартийным консенсусом?

25 июля 2018 г. 12:06

Дмитрий Дробницкий

То, чем вы забиваете себе мозги, требует не меньшего внимания, чем то, чем вы набиваете свой желудокПатрик Бьюкенен

Саммит в Хельсинки закончился полторы недели назад. А буря в США всё не утихает.Удивительнее всего то, что ожесточеннее всего Дональда Трампа критикуют — да не просто критикуют, а обвиняют в «предательстве» — лево-либеральные политики, эксперты и журналисты. То есть все те, кто еще совсем недавно с огромным рвением защищал стремление Барака Обамы наладить сотрудничество с Россией и клеймил ястребов-республиканцев, называвших Кремль «врагом».

Как я уже писал на страницах «Политаналитики», такое поведение недавних «поборников мира» в основном объясняется формированием специфической политической корпорации «Холодная война», которая пытается уберечь глобальный миропорядок от окончательного распада. Этой корпорации нужен «экзистенциальный враг» для сохранения Запада и его союзников в едином рынке и едином военно-политическом блоке.

Однако сам по себе страх перед национал-популистским движением и стремление вернуться в комфортное состояние холодной войны не объясняет странного поведения тех, кого в допопулистском мире называли правыми и левыми. Эта странность особенно рельефно проявилась в Соединенных Штатах.

Пока шла холодная война между двумя мировыми системами, и те, и другие в целом придерживались сходных внешнеполитических воззрений. Внутриполитические разногласия — по вопросам социального обеспечения, размера налогов, взглядов на образование и государственное участие в экономике и т.д. — практически никак не влияли на их солидарное представление об СССР и всем социалистическом блоке как антагонисте.

Разумеется, были нюансы. Демократическая партия чаще придерживалась если не миротворческих, то умеренных позиций. Хотя именно демократические лидеры — Трумэн и его союзники в Белом Доме и Капитолии — во второй половине 1940-х сформировали доктрину либерального интервенционизма, которая и легла в основу идеологии холодной войны, левое крыло партии все время требовало «урезонить вояк» и умерить аппетиты военно-промышленного комплекса. Борьба за мир, антивоенные протесты и даже определенное фрондерство истеблишменту в оценке советской идеологии — все это было неотъемлемой частью американского левого движения, которое тяготело к Демократической партии. И это не могло не сказаться на политике партии в целом.

Левые (и левоцентристы вместе с ними) во внешней политике были более идеологически заряженными, но при подходящих условиях проявляли «голубиный нрав». Когда у власти находились их противники, они всегда обвиняли их в агрессивности и стремлении решить все вопросы военным путем (хотя, проведя в Белый Дом своего человека, зачастую сами развязывали войны). В американском политическом лексиконе так и закрепились понятия «левого» и «правого». Внешнеполитическими «левыми» называли сторонников более мягкой линии, «правыми» — более жесткой. До недавнего времени выражение «имярек левее Клинтона в отношении страны N» означало, что имярек более, чем Билл Клинтон, склонен решить назревающий конфликт с N миром. Разумеется, если в N улучшится ситуация с соблюдением прав человека. Экспорт западных ценностей и демократии был заложен еще Гарри Трумэном.

Послевоенные республиканские лидеры — начиная с Дуайта Эйзенхауэра — были куда бóльшими прагматиками, но при этом считали своим долгом при решении любых международных вопросов «выступать с позиции силы» — что бы это ни значило в каждом конкретном случае. При этом их мало волновали внутриполитические процессы в странах-противниках и, тем более, странах-союзниках.

В 1970-х администрация Ричарда Никсона осуществила, пожалуй, самый большой разворот внешней политики США к прагматизму. Начало интеграции Китая в международный рынок и разрядка с СССР не были концом холодной войны, но внешнеполитический реализм требовал взаимодействия в том числе и с врагом, если это на данный момент отвечало интересам Соединенных Штатов.

В начале 1980-х республиканец Рональд Рейган покончил с политикой разрядки. Отныне прагматизм не распространялся на отношения с «империей зла». Любопытно, что либертарианец Рон Пол — ныне один из главных пацифистов Америки — в то время всецело поддерживал Рейгана. Реализм он считал предательством американских идеалов.

Демократическая партия снова стала «бороться за мир». По сути дела, агрессивная внешняя политика Белого Дома стала одной из главных мишеней критики президента демократической оппозицией. Ныне покойный сенатор Тед Кеннеди даже направил по секретным каналам письмо генсеку Юрию Андропову и главе КГБ Виктору Чебрикову с предложением о натуральном «коллюжине». В обмен на полезные для советских хозяйственников контакты он просил поддержать демократического кандидата на выборах 1984 года.

Об этой попытке навести мосты с руководством СССР стало известно лишь после 1991 года. Однако демарш Кеннеди вовсе не подразумевал, что после победы над Рейганом США под руководством президента-демократа и Советский Союз под руководством Политбюро бросятся друг другу в объятия. Демократы — и это было видно по программе кандидата в президенты на выборах 1984 года Уолтера Мондейла — намеревались продолжить холодную войну, но в другом ключе. Меньше военного противостояния, больше внимания к правам человека в СССР.

Согласие двух американских партий о главной цели внешней политики вкупе с тактическими разногласиями относительно способов ее достижения — в этом и состоял двухпартийный консенсус в США. При этом очень важной его частью было исполнение обеими партиями своих ролей.

Многие эксперты и политики — причем по обе стороны Атлантики — довольно долго считали, что данный консенсус сохранился — пусть и с некоторыми стилистическими поправками — и после падения железного занавеса. Республиканцы рассматривались как агрессивные прагматики — с ними можно договориться, если вести диалог в терминах национальных интересов. Демократы представлялись миролюбивыми занудами — от них не следует ждать особо агрессивных действий, но их придирчивость в вопросах «прав человека» может сорвать любую стратегическую договоренность.

И вот 2018 год… Республиканские конгрессмены, поворчав, «простили» Дональду Трампу его «плохое поведение» в Хельсинки. Более того, все больше консервативных аналитиков и журналистов начинают ставить под сомнение тезис о «принципиальной враждебности» России. А демократы просто-таки закусили удила. По их мнению, Трамп совершил «предательство» уже потому, что встретился с Путиным и обсудил с ним самые важные вопросы международной повестки. Россия — враг. Любое взаимодействие с ней — измена. Причем, чем левее политик-демократ, тем яростнее он нападает на президента и тем эмоциональнее говорит об «экзистенциальной» угрозе, исходящей от Москвы. Между тем, Демпартия стремительно левеет под напором так называемых «демократических социалистов». Центристы практически выключены из внутрипартийной дискуссии.

Двухпартийный консенсус «внезапно» исчез. Нет ни согласия относительно базовой внешнеполитической стратегии, ни прежних ролей, «закрепленных» за партиями.

Конечно, всё это можно объяснить желанием Демократической партии сместить Трампа с поста, а Республиканской — сохранить президента-консерватора на второй срок. Однако достаточно сложно представить себе, что даже в случае возобновления полномасштабной холодной войны политическое пространство США «вернется к норме», то есть — к состоянию, в котором оно пребывало в начале 1980-х.

Для этого популистское движение — причем не только в США, но и в других странах Запада — должно быть полностью подавлено. Если разрушающемуся истеблишменту все же удастся справиться с этой, мягко говоря, непростой задачей, Соединенные Штаты не станут вновь страной Рейгана, Кеннеди или Никсона. Куда вероятнее превращение Америки в ультралевую агрессивную державу, эдакий Советский Союз наизнанку. Подобная трансформация, на мой взгляд, вполне вероятна, о чем я писал на страницах «Политаналитики» в сентябре прошлого года, когда левые ультрас спровоцировали широкомасштабное насилие на улицах американских городов.

Однако невозможность восстановления двухпартийного консенсуса определяется не только и не столько дрейфом демократов влево и все большей популярностью национал популизма среди республиканцев.

Этот консенсус приказал долго жить уже в 1990-х. А распад его наметился в конце 1980-х, когда стало понятно, что холодная война подходит к концу. В 1988 году Рональд Рейган отправился с официальным визитом в Москву. В прямом эфире сразу нескольких западных телеканалов он заявил, что больше не считает Советский Союз «империей зла». И сам визит, и неожиданное заявление президента вызвали брожение в обеих партиях.

В рядах республиканцев произошел раскол на тех, кто поддержал Рейгана в его стремлении «поладить» (да-да, get along — как у Трампа) с открывшимся миру СССР, и на тех, кто требовал «не поступаться принципами» и ликвидировать «русскую угрозу» раз и навсегда. Джордж Буш-старший выдворил новоявленных миротворцев-рейганитов из Белого Дома, но на первом своем сроке не решился резко поменять внешнюю политику по отношению к СССР. Лишь в 1992 году, обращаясь к Конгрессу с ежегодным посланием, он вдруг заявил о победе США в холодной войне (хотя ранее говорил исключительно о конце конфронтации и о новом мировом порядке, поддержанным в числе прочих столиц и Москвой). В том же году на свет появилась доктрина Вулфовица, принятая администрацией Буша. Согласно этой доктрине объединенный Запад во главе с Соединенными Штатами должен был препятствовать появлению в мире любой силы, которая в будущем могла угрожать американской гегемонии.

На выборах 1992 года свою кандидатуру от Демократической партии выставил Билл Клинтон. Его считали очень перспективным политиком, но никто, даже в партийном руководстве, не рассчитывал, что он станет президентом, лишив поста «наследника Рейгана». Клинтон был идеальным «политическим животным». Он понял, что Демпартии необходимо смещаться в центр, избавляясь от левых перегибов, и в ходе предвыборной кампании довольно неплохо нарисовал для избирателей картинку «прекрасного будущего» после долгой холодной войны. Несмотря на тщательно изображаемый блеск в глазах, Билл не был романтиком. За его словами о «построении лучшего будущего» не было ничего, кроме желания стать частью нового американского истеблишмента.

Но в тех выборах участвовал и третий, независимый кандидат, миллиардер Росс Перо. Его рейтинги были столь высоки, что организаторы теледебатов были вынуждены уступить его требованию провести серию дискуссий с участием трех претендентов на высший государственный пост.

Сейчас об этом сравнении позабыли, но в 2015-м и начале 2016-го года Дональда Трампа часто сравнивали с Россом Перо. И не только потому, что Дональд, как и Росс, не был кадровым политиком и вышел из бизнес-среды. Перо критиковал обе партии, требовал ограничить трудовую миграцию в США из Мексики и других стран, а также доказывал, что Североамериканское соглашение о свободной торговле (NAFTA) не отвечает интересам американского бизнеса и рабочих. Но главной проблемой Соединенных Штатов он считал вашингтонский истеблишмент, который, по его мнению, заботился лишь о собственном благе и благе своих спонсоров, а вовсе не о процветании граждан. Знакомо, не правда ли?

Согласно расхожему мнению, Росс Перо, набравший на выборах 19% голосов в общенациональном масштабе, способствовал победе Билла Клинтона, поскольку оттягивал на себя консервативных избирателей, которые иначе проголосовали бы за Буша. Это сильно упрощенная картинка. Убедительные победы Рейгана на выборах 1980 и 1984 гг. во многом были определены появлением нового типа избирателей, «рейгановских демократов» — работяг, мелких предпринимателей, центристов Среднего Запада, которые проголосовали за Рональда потому, что он олицетворял собой экономический рост, рабочие места и сокращение государственного вмешательства в повседневную жизнь людей.

В 2016-м снова заговорили о «рейгановских демократах», которые проголосовали за Трампа и обеспечили ему победу в Огайо, Висконсине, Пенсильвании и Мичигане — штатах, в которых после Рейгана республиканцы не выигрывали ни разу. А в 1992-м убедительнее всех был Клинтон. Тогда «рейгановские демократы» вернулись в лоно родной партии, которая обещала всё то же — рост, рабочие места и ограничение «большого государства».

Однако Росс Перо изрядно напугал истеблишмент. Он в примерно в равной пропорции отнял голоса как у Буша, так и у Клинтона. В те времена американцы еще доверяли мейнстримным СМИ, и поэтому их атаки на независимого кандидата возымели свое действие. Тогда впервые Буши и Клинтоны начали действовать заодно. У двух политических кланов появилось чувство единения перед лицом популистской опасности. Проблема миллиардера-бунтовщика образца 1992 года состояла в том, что он не смог обеспечить себе низовой поддержки активистов. Да и такой вещи, как альтернативные интернет-медиа, тогда еще не существовало.

Весьма симптоматично, что первая угроза американскому истеблишменту возникла именно в 1992 году, когда окончательно оформился распад двухполярного мира. Прежний двухпартийный консенсус уже не мог существовать. Нужно было или что-то менять в политической системе (к чему и призывал Перо), или формулировать новую стратегию для нового мира, вокруг которой можно было бы выстроить двухпартийную дискуссию.

Но Буши и Клинтоны предпочли «завинтить гайки» и превратить консенсус в банальный клановый сговор. Джордж Буш-младший даже не скрывал своих близких отношений и теплых чувств к семье Клинтонов. Билла он называл «сводным братом», а Хиллари «невесткой». В 2015-м все «гении» политаналитики предрекали, что в финале президентских выборов сойдутся Хиллари Клинтон и Джеб Буш. В американской прессе даже появились шутка, что еще через восемь лет за высший государственный пост будут бороться Челси Клинтон и Джордж Прескотт Буш

Что ж, возможно, Буши и Клинтоны так и сменяли бы друг друга с редкими «перерывами» на какого-нибудь очередного Обаму, если бы американский избиратель не начал подозревать, что его облапошивают.

Первыми начали бунтовать правые. Две феерические праймериз-кампании Рона Пола в 2007–2008 и 2011–2012 гг., подъем Движения Чаепития в 2009–2010 гг., вторая консервативная контрреволюция 2014 г. — все это были признаки надвигающейся грозы. Громовержцем стал Дональд Трамп, который разметал остатки декораций двухпартийного консенсуса.

Левые взбунтовались чуть позже, когда стало понятно, что демократическому социалисту Берни Сандерсу партийное руководство не даст победить на праймериз. Сегодня старик Берни вместе с молодой нью-йоркской социалисткой Алехандрой Окасио-Кортес — главные звезды «нового лица Демократической партии».

Желание Трампа избавиться от наследия прежнего внешнеполитического мейнстрима вполне понятно. Он понимает (а если не понимает, то чувствует), что национал-популизм нужно институционально закрепить в качестве легитимной политической повестки, а для этого надо обозначить новую стратегию в международных делах. Попытка геополитически поладить с Россией и экономически потолкаться локтями с Китаем —плоды поиска такой стратегии.

Левым же остается только максимально дистанцироваться от Трампа и, стало быть, становиться, вопреки исторической традиции, самыми ярыми ястребами. Говорить о том, что агрессивная внешняя политика по отношению к России станет одним из пунктов левой повестки в США, по меньшей мере, преждевременно. Левым еще надо решить, будут ли они сохранять лояльность по отношению глобализму или, как итальянская партия «Пять Звезд», встанут на национал-популистские позиции с социально-ориентированной спецификой.

И лишь после этого начнет, возможно, формироваться новый двухпартийный (кто знает, может быть, трех- или четырехпартийный) консенсус, который уравновесит политическую систему Соединенных Штатов.

Пока же стоит приготовиться к долгому периоду турбулентности в американской (и в целом западной) политике. Ни промежуточные выборы 2018 года, ни президентские выборы 2020 и даже 2024 гг. не завершат этот период.

Долгосрочные прогнозы сегодня делать крайне сложно. Но надо начать хотя бы с того, чтобы отказаться от методов описания политических процессов, которые были разработаны для 1970–1980 гг.

То же самое касается и внешнеполитической стратегии. Развал Советского Союза не был локальным событием. Исторический разлом прошел по всему миру. И мало что из того, что работало до 1992 года, хорошо работает после. Одной из причин распада глобального миропорядка была попытка западных элит сделать вид, что для Запада ничего не изменилось, разве что Запад стал больше.

В свою очередь, распад глобального миропорядка затрагивает и Россию. И не стоит делать вид, что для нас ничего не изменилось, разве что Запада стало как минимум два…