Макрон тоскует по дипломатам былых времен

Макрон тоскует по дипломатам былых времен

20 июня 2018 г. 13:33

Максим Соколов

Выход Великобритании из ЕС ("брексит") породил наряду с очевидными и одно неочевидное следствие, на которое обратил внимании президент Франции Эмманюэль Макрон. Когда Соединенное Королевство не будет принимать участия в выработке брюссельских решений (а час этот близится), - естественно, встанет вопрос о рабочих языках ЕС. То есть об языках обсуждений и переговоров, а равно и итоговых документов.

Нынешняя практика, когда евросоюзным койне является английский, тогда покажется несколько странной. Собственно, она и сегодня диспропорциональна – при 12,8 англоязычных стран - членов ЕС (Британия и Мальта с Ирландией, где английский – второй язык) 81% документов ЕС составляется на английском и только 5% на французском.

Когда по завершении брексита доля англофонов сократится до 1,2%, диспропорция станет много более впечатляющей.

Поэтому Макрон пожелал, чтобы впредь главным рабочим языком ЕС стал французский. Что отчасти имело место до 1973 г., когда Британию не пускали в "Общий рынок». Его уже поддержал глава Еврокомиссии люксембуржец Жан-Клод Юнкер: "Почему язык Шекспира должен главенствовать над языком Вольтера? Мы совершаем ошибку, становясь столь энглизированными».

По форме новые пожелания совершенно правильны, по существу есть определенные сложности. В ряде стран, входящих в ЕС, есть устойчивая традиция употребления английского как второго языка. Особенно это относится к странам, где первый язык принадлежит к германской семье: Нидерланды, Дания, Швеция. Французский же в тех странах мало кто знает. Да и вообще в странах ЕС 95% учеников средней и старшей школы изучают английский прежде любого другого иностранного языка.

Не следует забывать и про то, сколь энглизировано высшее образование. Если в России преподавание на английском встречается лишь спорадически и лишь в отдельных, особо продвинутых ВУЗах типа ВШЭ, то в Европе процесс пошел куда дальше. Опять же, и глобальная экономика зиждется всё больше на англосаксонском хозяйственном праве и глубоко американизирована: можно послушать, на каком американско-нижегородском воляпюке говорят наши продвинутые чиновники, и точно ли в Европе нет такого? А с увольнением Англии из ЕС проблема общей американизации не решается.

При этом довольно парадоксально, что с предложением вернуть французскому языку былое значение выступил Макрон, которого принято считать глобалистом, воспитанным духовным отцом-Сосковцом в лице Жака Аттали. Неизвестно, одобряет ли тот такое шовинистическое начинание французского президента.

Но в этом начинании – скорее всего, довольно утопическом – есть одна важная особенность, не позволяющая от него совсем отмахнуться. Безусловно, в самом общем виде дипломатия безразлична к языку, на котором переговариваются и заключают соглашение. При переговорах между племенем ибу и племенем ебу может использоваться вообще какое-нибудь экзотическое наречие, однако же достижение договоренности в принципе не исключено.

Но при этом качество используемого языка немаловажно. Особенно когда речь идет не об окказиональных переговорах, но о регулярной дипломатии. И здесь история знает два успешных языка дипломатии.

С началом регулярных сношений между европейскими государствами (примерно с XVI в.) переговоры велись и договоры составлялись на латыни, которая два с лишним века была общепризнанным языком межгосударственных сношений.

Однако с середины XVIII в. место латыни занял французский и продержался в этом качестве почти два века – когда "обычное дипломатическое общение осуществлялось почти исключительно на этом языке. В Европе все ноты, меморандумы и заявления составлялись по-французски, и все беседы, официальные и светские, также велись на французском языке. В системе русской дипломатической службы при царе многие российские послы употребляли французский язык в переписке со своим правительством». Его влияние было поколеблено лишь в 1919 г. в ходе Версальской конференции, когда в переговоры включились Британия и США, а тексты мирных договоров были составлены не только на французском, но и на английском.

Причем остаточно значение французского языка сохранялось еще весьма долго – в дипломатических терминах, в дипломатическом обиходе; надписи, делаемые на визитных карточках etc. Еще в начале 1991 г. на советском загранпаспорте была надпись о том, что податель сего se rend à l'étranger.

Но дело даже не в мощной пережиточной традиции, от которой к тому же сейчас мало что осталось. Но британский – не французский! – дипломат, рассуждая о послеверсальских языковых изменениях в дипломатической практике, с горечью писал: "Несомненно, что французский язык обладает качествами, дающими ему право претендовать на первенство перед остальными во всех делах, касающихся дипломатии. Невозможно правильно пользоваться французским языком, не расставляя свои мысли в надлежащем порядке, не развивая их в логической последовательности и не употребляя слова с почти геометрической точностью. Поскольку точность — одно из важнейших качеств дипломатии, можно лишь сожалеть о том, что мы отбрасываем как средство переговоров один из самых точных языков, когда-либо изобретенных человеческим умом».

При этом он еще не жил в наши дни, когда французская канцелярщина, являющаяся неизбежной платой за точность выражений, окончательно сменилась американской метафорической поэзией навроде "дорожной карты». Разумеется, у всем приметной деградации дипломатии в наши дни есть и другие причины, кроме языковых, но смена точного языка на язык совсем другого свойства тоже внесла в это дело свою лепту.

Поэтому чем бы ни кончилась инициатива Макрона, пожелавшего восстановить значение французского языка по образцу XIX в., само начинание – безразлично к тому, чем сам Макрон тут руководствуется, – заслуживает по меньшей мере уважения.