Как системный Навальный защищает мэйнстрим от маргинала Стрелкова

Как системный Навальный защищает мэйнстрим от маргинала Стрелкова

22 июля 2017 г. 19:25

Дмитрий Юрьев

В преддверии дебатов «Навальный — Стрелков» почти никто в тусовке не высказался про всё это позитивно. Ну, почти. Лицепожатные (особенно в политико-украинской части спектра) завопили о «зашкваре» и «военном преступнике Гиркине». Наши ватники в основном предсказали поражение «неуверенного в себе» и неопытного (в смысле публичной политики) Стелкова в дебатах с опытным демагогом и оратором.

Оценки результатов дебатов (несомненное и подавляющее преимущество Стрелкова) не вызвали никакого удивления: зомби-аудитория Навального обеспечила ему семидесятипроцентное преимущество в возбуждённом интернете, а в незомбированной части сообщества возникли разногласия в пределах от «Игорь Иванович не мог не победить» до «боролись два бревна».

Между тем, дебаты-то и правда получились знаковые, если не сказать эпохальные. Потому что высветили — на фоне множества вымышленных и несущественных тем — одну самую важную, самую главную, самую больную тему текущей нашей политики. Более того, именно эта тема на самом деле определит «повестку» (извините за грубое выражение) грядущего политсезона (ещё раз извините), если не всего предстоящего четвёртого срока.

Первым эту тему обозначил Борис Межуев. Не вдаваясь в содержание разговора и в вопросы правоты/неправоты диспутантов, он выделил главную причину успеха Стрелкова: «Все, включая Навального, уже разучились говорить по человечески, и любой искренне в чем-то убежденный человек без труда побеждает все хитрые технологии. Заштормило. Думаю, сегодня многие в Москве испытали чувство, будто земля качнулась под ногами».

Может, и качнулась. Не случайно же после полудня затишья посыпались, как из огромного свежего темника, рассказы о несолидности, неадекватности, ничтожестве, а главное — о несистемности Стрелкова.

И в этом им (и тем, кто от души, и тем, кто по темнику) ни слова возразить я не могу. Да — Стрелков до такой степени несистемный, что это (с точки зрения Системы) реально страшнее, чем военные преступления.

О какой Системе речь? Да о той самой «Системе РФ», о которой так полюбил вещать один из её разработчиков, испытателей и первых пользователей Глеб Павловский. О Системе нейтрализации и вытеснения смыслов. О великой Пустократии, которая «смыслы» (не те муляжи из папье-маше, на экспертные доклады о которых ушло так много зазубцового бабла, а просто смыслы) отвергает с отвращением, как нечто постыдное, атавистическое, доэволюционное. О страшной смеси самого убогого совкового агитпропа с самой убогой рекламой западного фастфуда. О языковом терроре (сравнимом с нынешним украинским) — когда говорить разрешается только на искусственном, никому не родном языке, созданном специально для того, чтобы на нём для реальных фактов жизни просто не находилось бы терминов. И когда любые попытки высказаться по-русски вызывают утробный вой: «Дэржавною мовою!!!» — ну или «Папрашу не выходить за рамки контекста адекватного дискурса!!!»

Эти технологии родились задолго до этой системы. Они пригодились в переходный период, были творчески усвоены и канонизированы демиургом суверенной демократии и пережили и его, и Павловского. Причём пережили — не совсем то слово. Мёртвое не может пережить живое, но вот хватать живое и умерщвлять — мёртвое способно.

Современный политический язык — неотъемлемая составная часть (если не кристаллическая решётка) ГОП-системы РФ. Он вымораживает и опустошает не только речь, но и мысль, и восприятие, и способность к сопереживанию, и навыки управления. Все эти «фундаментальные мессиджи актуальной предвыборной повестки», все эти «образы будущего», «дорожные карты», «консолидации элит», «площадки для диалога» и прочие важнейшие «составляющие», — это не просто некрасиво и не по-русски. Всё намного хуже.

Дело в том, что дееспособность повседневного словаря неразрывно связана с жизнеспособностью «системы» — какой угодно, в том числе и настоящей, а не выдуманной Павловским. Тому в истории мы тьму примеров слышим.

Так, накануне 1917 г. официозная пропаганда «царского режима» практически утратила соль, а после февраля и пришедшая было к ней на смену «демократическая» пропаганда стухла. И ничего не смогла противопоставить громозвенящим лозунгам большевицких ораторов: про хлеб, мир, землю и долой помещиков и капиталистов говорить было не только просто, но и громко, в удовольствие и с огромным душевным подъёмом. Собственно, полностью стухла эта, красная, риторика к концу 80-х гг.: и пока остатки былой номенклатуры шепелявили что-то про «социализм с рыночной спецификой, при котором будут обеспечены права человека, социальная справедливость, общечеловеческие ценности и кооперативная конкуренция», их — безо всяких подпольных партий и типографий — громили простыми «льготами и привилегиями номенклатуры». Кстати, на короткое время — в середине 90-х — язык «демократии и реформ» закоснел до такой степени, что «банду Ельцина под суд!» бодро пошло в атаку, но схлопнулось: всё-таки кроме словаря нужны ещё и люди, способные им пользоваться, а таких людей не хотели подпускать на пушечный выстрел и те, которых Зюганов требовал отдать «под суд», и те, которые хотели отправить «банду Зюганова в Думу».

Долгие годы «Система РФ» просуществовала (и не рухнула) благодаря одному своему недостатку. А именно: она закатала в асфальт никчёмности и неочёмности всех и вся, кроме своего лидера — Путина. Путин умудрился (во всяком случае, до этого года умудрялся) уцелеть в личном качестве живого существа, вынужденно пользующегося навязанным ему фальшивым словарём, но продолжающего — по детскому уличному воспитанию, по способности к эмпатии, да хотя бы по привычке — мыслить не только в рамках мертвящей «нашей повестки» и видеть реальность не только со страниц «отчётности».

Но разорвать его связи с другим «неформатным» участником процесса — тем самым 80-процентным «путинским большинством» — слепым поводырям «Системы РФ» почти удалось. Потому что его — большинство — буквально пинками загнали в маргиналии. Его боль, страсть, гнев и любовь вычеркнули из «повестки». Его жажду истины и мечту о справедливости переключили на марионеточный вертеп «зомбоящика». Кстати, ту часть недовольного и несогласного меньшинства, которое недовольно реальными фактами и стремится к конкретным целям, тоже вычеркнули и переподключили к зомбооппозиционному «зомбоинтернету».

И, конечно, Стрелков страшен и опасен. Смертельно опасен. Он, конечно, далеко не Чапаев сейчас, а до какого уровня ему удастся дорасти (или в какую яму рухнуть) — спрогнозировать мы не можем. Но одно можно сказать точно. Не Чапаев. Но при этом — не Пустота.

А Пустота боится природы. Страшно боится. Потому что даже если она попытается своего врага — жизнь — поглотить, то всё равно впустит его в себя и перестанет быть пустотой.

И в этом смысле Навальный, конечно, очень силён и перспективен. Потому что он — самый пустой, самый ненастоящий, самый поддельный и фальсифицированный политический деятель современной России. Олицетворение пустоты. И все его «обвинения» и «разоблачения», вся его оппозиционность — это просто ничто на фоне глубочайшего пустотного сродства с якобы враждебной ему Системой — сродства, превращающего его в последнюю надежду выморочной и ничтожной бюрократии, в идеального вождя антинародной контрреволюции в защиту человеконенавистнического «проекта» обречённых элит.

Вряд ли ему в этом окажется способным противостоять Игорь Стрелков. Хорошо бы, если бы ему в этом противостал Владимир Путин. Но в конце концов это брендированное вакуумное Ничто должно быть остановлено и с тихим звуком «пфф!» демонтировано живыми и реальными людьми. Их — нас — намного больше нуля.