Между реализмом и реальностью

Между реализмом и реальностью

28 июня 2017 г. 13:52

Дмитрий Дробницкий

Считается общепризнанным, что все споры о международной политике ведутся между приверженцами реализма и сторонниками различных идеологических школ, которые предполагают наличие у США (России, Европы, Китая — в меньшей степени) неких ценностей, являющихся одновременно уникальными и универсальными, в связи с чем ими не просто нельзя поступаться — их надо непременно распространять по всему миру.

Наиболее характерными примерами таких «школ ценностей» в США являются неоконсерватизм и либеральный интервенционизм. Благодаря этим учениям Соединенные Штаты и их союзники разрушили столько государств и принесли столько страдания жителям «неправильно устроенных стран», что холодный, пусть и циничный реализм сейчас выглядит куда предпочтительнее «ценностей».

С внешнеполитическим реализмом и в Америке, и в России связывают надежды на прекращение сползания мира к новой холодной войне, которая, как известно из истории, несет с собой огромный риск войны горячей.

В начале 1970-х разрядка между СССР и США — носителями двух антагонистических идеологических систем — была связана именно со школой реализма. Но это не единственная причина, по которой термин «реализм» сегодня произносится в основном в позитивной коннотации.

Кажется, что реалистичная внешняя политика является более открытой, честной и взвешенной, что Realpolitik куда предпочтительнее идеологизированных теорий, адепты которых требуют все новых и новых войн во имя ценностей — демократии, прав человека и т.п. В основе реализма лежит предположение о примате национальных интересов различных держав. Эти интересы сталкиваются, но, поскольку между странами нет экзистенциального идеологического антагонизма, появляется возможность для торга и, как следствие, договоренностей. Считается, что и мир, если не во всем мире, то крайней мере между ядерными державами при таком подходе сохранить куда легче.

Недавно Борис Межуев предложил весьма интересную новую концепцию — цивилизационного реализма. Эта концепция предполагает (я излагаю предельно упрощенно, интересующийся читатель может без труда ознакомиться с текстами автора на «Политаналитике» и в других изданиях), что мировые элиты должны признать существование не только разных по своему внутреннему устройству стран с собственными национальными интересами, но и разных цивилизаций, то есть неких центров притяжения для многих народов, считающих по разным причинам ту или иную цивилизацию своей, а остальные — чуждыми.

Признание наличия разных цивилизационных центров, по мнению автора, позволит договориться о невмешательстве в дела друг друга, но, самое главное, — оставить беспочвенные надежды на то, что, скажем, Россия «окончательно встанет на европейский путь» и, наоборот, что Америка или Запад в целом могут измениться, отказавшись от своей евроатлантической идентичности.

Как отмечает сам Межуев, к сходным выводом приходит известный американский политолог и публицист Майкл Линд, который изложил свои идеи о так называемой «блокополитике» в изданиях The National Interest и American Affairs. «Блок» Линда — это не то же самое, что «цивилизация» Межуева, поскольку лишен какой-либо внутренней «крипторелигии», внутреннего мифа, объединяющего сообщество государств помимо межэлитных связей и исторически сложившихся союзнических отношений.

Аргументы Бориса в той части, в которой он спорит с американским коллегой, мне кажутся довольно убедительными. Действительно, «блоку придется все же быть немножко цивилизацией», иначе его связность будет ситуативной и потому недолговечной. Иными словами, за цивилизациями (евроатлантической, русской, китайской и т.д.) должно стоять нечто большее, чем выгода элит, нечто нематериальное, что, как пишет Межуев, «вряд ли можно просто выдумать».

Учитывая, что границы блоков-цивилизаций проходят, согласно Линду, примерно там же, где их провел русский геополитик Вадим Цымбурский, чьим учеником Борис себя считает, картинка складывается полностью — за новым, цивилизационным, реализмом есть некая важная реальность, отрицание которой чревато серьезными международными потрясениями.

Но так ли это на самом деле? Давайте попробуем разобраться, причем начнем с реализма старого толка.

У термина «реализм» есть определенная магия. Даже в анекдотах реалист выглядит куда лучше оптимистов и пессимистов. Но почему мы решили, что человек, придерживающийся традиций реализма, видит реальность отчетливее и яснее, чем представители других внешнеполитических школ? Просто потому, что его учение так называется?

На деле ни реализм, ни так называемый Realpolitik никакого отношения к непредвзятому научному взгляду на международные отношения не имеют. Реалисты предлагают исключить из внешнеполитической игры всякую идеологию и учитывать при построении стратегии и тактики взаимодействия с другими державами только сухой расчет. Лишь национальный интерес важен. Все остальное — лишь помеха.

Заметим также, что и международное право не является для реалиста чем-то священным. Если у тебя достаточно сил и влияния для того, чтобы наплевать на такое право для достижения цели — прекрасно. Если международное право временно тебя устраивает — тоже неплохо. Но никакого правового мира — по аналогии с правовым государством — в природе не существует, да он и не нужен.

В мире, которым правили бы реалисты, для государства, обладающего сильным ядерным арсеналом, нет опасности большой войны, но нет также никаких гарантий от экономических санкций, блокад и прочих неприятностей, которые партнеры по реалистичному мировому сообществу могут устроить, если это будет им выгодно.

Реализм — это вовсе не пацифизм и не уважительные отношения между странами. Это постоянное состязание, причем состязание без правил, ибо правила — это ведь тоже идеи.

Можем ли мы утверждать, что такое видение мира является наиболее адекватным реальности?

К счастью, нет. Миром правит не только выгода. Исследования, которые мы проводили, в том числе совместно с Борисом Межуевым, наглядно показывают, что миром управляют идеи. Если последовательно исключать идеологическую составляющую из политики, в конце концов станет непонятно, почему национальные интересы какой-либо страны надо защищать в этих границах, а не в меньших? И почему вообще нация должна оставаться единой?

Реалисты, таким образом, просто постулировали, что нация является единицей международных отношений. Для практического применения такая аксиома подходит. Но есть проблема: влияние идей и ценностей, которые обеспечивают единство нации, не получается ограничить «внутренним рынком».

Международное соревнование (хорошо, если мирное) идей шло всю историю человечества и продолжается сейчас. Более того, успешнее оказываются те страны, которые способны наиболее удачно транслировать свои идеи вовне. Варшавский блок, а следом и СССР распались тогда, когда коммунистическая идеология перестала быть «экспортным продуктом». Подозреваю, что и у США начнутся серьезные проблемы, как только они перестанут убеждать мир в своей исключительности.

Внешнеполитический реализм очень недолго был главенствующей школой в США и мире. «Нереалистичные» идеологии, как выяснилось, с легкостью вытесняли его приверженцев с властного Олимпа. Это ли не доказательство того, что идеи сильней? Даже если допустить, что за всеми идеологиями стоят исключительно всевозможные лобби и специальные интересы элит, это ничего не меняет — люди «покупают» идеи, а не гешефт лоббистов. А стало быть, идеи являются более конкурентоспособным продуктом, чем Realpolitik.

У блокового реализма Линда те же проблемы. Я бы даже сказал, что они еще серьезнее, потому что нужно объяснять единство уже не каждой нации в отдельности, а целых групп государств. При этом не очень понятно, где тот или иной союз продиктован глобализацией, которую Линд считает идеей эфемерной, а где — нерушимым блоковым статусом.

Пример, приводимый Межуевым, — Саудовская Аравия и прочие монархии Залива, — пожалуй, самый показательный. Но иллюстрирует он не верность концепции блокополитики, а, наоборот, ее уязвимое место. В чем стратегическая важность для американского блока всех этих шейхов? Не проще ли объяснить их влияние и особые отношение с Вашингтоном банальным лоббизмом и структурой глобального рынка?

С точки зрения цивилизационного реализма, Аль-Сауды и прочие королевские семьи Ближнего Востока — это вообще артефакт. Если уж Россия, Иран и Китай — чуждые для западной цивилизации страны, все эти монархии давным-давно должны были быть признаны изгоями.

Но давайте представим себе, что с развитием собственной добычи углеводородов (как этого хотят американские консерваторы) или зеленой энергетики (как мечтают либералы) странное абсолютистское вкрапление в американский блок или евроатлантическую цивилизацию исчезнет.

Все ли тогда будет «на своих местах» в теории Межуева-Линда?

Не думаю. С одной стороны, стоит признать, что концепция цивилизационного реализма, вводя в дискурс культурную идентичность и идейную близость народов, составляющих цивилизации, решает одну из главных проблем классического реализма. Национальный — или теперь уже цивилизационный — интерес не постулируется, а объясняется чем-то намного большим, чем выгода и холодный расчет.

Но с другой стороны, эта теория вызывает еще более серьезные вопросы. Раз цивилизация, во-первых, представляется явлением более фундаментальным, чем нация, а во-вторых, строится на идеях и даже «крипто-религии», то почему цивилизации откажутся от транслирования вовне своих идей? Более того, почему идеологическое оружие в виде пропаганды «единственно верного» пути развития не станет применяться с еще большим ожесточением?

На этот вопрос Борис дает следующий ответ: «Конечно, в будущем каждый “блок” будет претендовать на то, что он или только он представляет из себя прообраз единого человечества. К сожалению, этот этап “цивилизационного фундаментализма” неизбежен. Но сейчас задача состоит именно в том, чтобы оттянуть его окончательное торжество».

Я думаю, некоторые ответственные реалисты прошлого рассуждали примерно так же. Мол, со временем идеи возьмут верх, но сейчас, чтобы избежать войны и прочих неприятностей, давайте заставим идеи замолчать, чтобы оттянуть неизбежное.

И это приговор любому реализму, поскольку он не является чем-то фундаментальным и долговечным, а лишь отсрочкой чего-то страшного. Более того, реалисты приговаривают к скорой смерти не только свои теории, но и человечество. «Неизбежность плохого» означает, что люди способны лишь на самоубийственно опасные идеи и не в состоянии придумать что-то хорошее и объединительное.

А раз так, то почему мир послушается реалистов, что блоковых, что цивилизационных? Почему неспособные на искреннюю толерантность блоки должны признать и принять «особую правду» друг друга?

Классическим реалистам было проще — они вообще отрицали идеи. Для выстраивания цивилизационного реализма идеи важны. В противном случае он выродится в географический детерминизм и классическую геополитику Хэлфорда Макиндераи других сторонников теории о борьбе за Хартленд. А эта теория породила не одного монстра. Достаточно сказать, что Збигнев Бжезинский считал себя учеником Макиндера.

Кстати говоря, то, что Вадим Цымбурский спорил с Макиндером, вовсе не означает, что его геополитические построения не являются все теми же «географическими картами Таро». Самая большая проблема геополитики состоит в том, что она никак не проясняет, благодаря каким идеям, ценностям или хотя бы чертам характера мы являемся принципиально другими, чем, скажем, американцы?

В многочисленных диспутах на сей счет моим собеседникам ни разу не удалось привести пример, скажем, из русской жизни, который не имел бы аналогов в американской. Если, конечно, не принимать в расчет короткий по историческим меркам период Советской власти, в ходе которого, впрочем, настолько часто использовался американский опыт, что говорить о его цивилизационной уникальности довольно сложно.

А без особых ценностей наличие особых цивилизаций можно объяснить только мифом о географической предопределенности. Какой же это тогда реализм? В таком случае концепцию стоило бы назвать цивилизационным детерминизмом. И тогда она точно стала бы крипто-религией — уже безо всяких кавычек.

Но и это еще не все. Как честно признается Борис Межуев, ради цивилизационного межевания необходимо многим пожертвовать. Так, рабочие «ржавого пояса» США должны забыть о рабочих местах, все американцы вместе взятые — о главной своей национальной идее (и зачем им тогда цивилизация?), европейцы — о реальных свободах. Разумеется, придется отказаться и от всех плодов борьбы западных национал-популистов.

Ну а России, по всей видимости, придется поступиться чем-то еще бóльшим. Чем — даже страшно представить. В сочетании с постулатом о технологической конкуренции цивилизаций-блоков, а стало быть, и необходимости реальной модернизации — очевидно, по не-западному пути — «реалистичное спасение человечества» должно до смерти пугать русского человека, который только-только начал жить.

Ладно потерпеть ради идеи, но ради реализма…

Наконец, уже то обстоятельство, что американский политолог Майкл Линд приходит к выводам, сходным с выводами русского политического философа Бориса Межуева, говорит о том, что не такие уж мы и разные. А значит, нужно больше контактов и больше площадок для обмена идеями, а не «развод по цивилизационным квартирам».

В том-то и дело, что цивилизационный реализм хорош прежде всего тем, что при должной доработке будет отличным экспортным идеологическим продуктом. И если на него будет спрос, то он будет объединять нации и цивилизации, а не разъединять их. Такая вот диалектика.

Верно и обратное — цивилизационный реализм сработает лишь в том случае, если станет универсальной мировой ценностью, общечеловеческой, как говорил тов. Горбачев. В таком случае, разумно предположить, что есть и другие, столь же универсальные ценности. И раз можно работать совместно с г-ном Линдом над общей концепцией, то почти наверняка можно работать и с другими представителями «чуждой цивилизации» над совместными проектами.

Одним словом, если цивилизационный реализм сработает, то он будет отрицанием самого себя. А если он не сработает — т.е. не будет принят другими блоками, — то «спасением человечества» он никак стать не сможет.

Таким образом, и новый извод реализма описывает отнюдь не всю реальность.

Это напоминает мне корпускулярно-волновой дуализм. Если квантовый объект описывать только как волну или только как частицу, обязательно упустишь нечто важное.

Вот так и мир, рассматриваемый только сквозь призму цивилизационного реализма, теряет половину своих красок.