Збигнев Бжезинский в контексте цивилизационного реализма

Збигнев Бжезинский в контексте цивилизационного реализма

6 июня 2017 г. 15:34

Борис Межуев

Отечественные эксперты в этот раз не ошиблись, память Збигнева Бжезинского в США почтили очень скупо, я бы добавил, неприлично скупо. На информационном портале RealClearPolitics ему даже не посвятили рубрику, хотя его давний друг и коллега, долгое время верный соратник, Сэмюэль Хантингтон, ушедший из жизни в 2008 году, таковую заслужил. Кажется, ни один публичный интеллектуал первого ранга, вроде Фрэнсиса Фукуямы, который отписывался ранее по поводу любой именитой кончины, в своем блоге на сайте журнала «The American Interest», не написал ни одной развернутой статьи в память об одном из самых выдающихся геостратегов Америки.

«The American Interest», журнал, просто основанный Бжезинским, ограничился более чем скупым некрологом. Статья бывшего заместителя министра финансов эпохи Рейгана Пола Крейга Робертса выглядит исключением из общего ряда – но это то самое исключение, которое блестяще подтверждает общее правило – и Робертс, прямо скажем, лицо сегодня более чем нетипичное для американских СМИ, и статья говорит очень мало о самом Бжезинском и очень много – о злобном американском империализме, с которым покойного многое связывало, но слишком многое и разъединяло.

В чем тут дело? Почему Бжезинский стал настолько неудобен для Америки, что о нем предпочли сегодня забыть? Можно было бы долго и безнадежно искать ответ на этот вопрос, если бы не грянул дипломатический кризис с государством Катар, восемь мусульманских держав заявили о разрыве дипломатических отношений с этой страной, и ситуация более менее прояснилась.

Очевидно, что произошедший кризис нельзя рассматривать в отрыве от недавнего визита в Эр-Риад и Иерусалим президента США Дональда Трампа, но также и от речи, произнесенной в конце мая 2017 года, эмиром Катара шейхом Та́мим бин Хамад бин Хали́фа Аль Та́ни, который неожиданно заявил, что может рассматривать Иран в качестве своего союзника, не переставая при этом поддерживать Хамас и считая свои отношения с Израилем «хорошими». Безусловно, тут много восточной хитрости, но также много и геополитического расчета – изолированный на своем полуострове Катар ищет любые пути обойти и превзойти своих могущественных соседей, и один из путей этого – это так наз. «арабская весна».

Катар сделал более других стран для поддержки и информационного обеспечения этой «весны»: напомню, что знаменитая Аль-Джазира - именно катарский телеканал, и Доха была наиболее последовательным покровителем этого процесса. В отличие от региональных конкурентов эта абсолютная монархия не побоялась поддержать наиболее радикально-демократические силы в регионе, то есть в первую очередь движение Братьев-мусульман, пришедшее к власти в Египте в 2012 году в ходе демократических выборов и отстраненное от нее летом 2013 года в результате военного переворота, который был осуществлен просаудовским генералитетом.

Проблема состоит в том, что прежняя американская администрация, находившаяся в кислых отношениях как с Эр-Риадом, так и с Тель-Авивом, в целом испытывала определенные симпатии к демисламистскому режиму в Египте и далеко не с легким сердцем признала переворот как неизбежную реальность. Я отнюдь не хочу сказать, что виной этому обстоятельству было идеологическое влияние на прежнюю администрацию политической философии Зб. Бжезинского и что последний был каким-то идеологическим брокером явно намечавшейся сделки Барака Обамы с демисламизмом, скорее, здесь другое – то общее направление идейных исканий и чаяний, в рамках которого престарелый преподаватель Гарварда польского происхождения и молодой чернокожий выпускник этого учебного заведения могли мыслить и действовать заодно, чувствовать идейную близость помимо ситуативно-конъюнктурных схождений-расхождений.

Идеологию не следует путать с конспирологией, я уверен, Бжезинский не был прямо связан с Катаром и не лоббировал его интересы. Он слишком критично отзывался о политике этого государства хотя бы в сирийской истории, он слишком явно благоволил к Башару Асаду, не боясь, кстати, очутиться в одной лодке с нелюбимой им Россией. Но тем не менее, вопреки конъюнктуре связей, контрактов, консультаций, именно в общественной мысли сегодняшней Америки именно автор «Большой шахматной доски» олицетворял тот самый курс, который в своей время позволил Белому дому дать отмашку арабской революции 2011 года и вызвать тем самым небывалый размах исламской террористической активности на Ближнем Востоке и в Европе.

Не случайно, главный эпитет сегодня в Америке, устойчиво прикрепившийся к Бжезинскому, - это «создатель Аль-Каиды». И эту характеристику с равным удовольствием сегодня готовы повторять и неоконы, и палеоконы, и те, кто поддерживает Трампа, и те, кто настаивает на его импичменте. Между тем, я убежден, что вскоре, рано или поздно, молчаливая анафема, которой сегодня явно или скрытно подвергся покойный геостратег, будет с него снята, и его роль в истории внешней политики США будет оценена с большим пониманием и сочувствием.

Проблема тут не в большей или меньшей правильности его советов и рекомендаций, проблема в самом феномене Америки как государства-цивилизации.

На самом деле, мы имеем в чистом виде лишь два кристально чистых примера такого рода государств: это Россия и США. Вероятно, что-то отдаленное можно обнаружить и в прошлом других европейских держав – Франции в начале XIX века, Германии в начале века XX. Но Россия и США представляют нам абсолютно чистую модель такого феномена. Речь идет о государстве, режим которой черпает внутреннюю и внешнюю легитимность из желания граждан иных стран оказаться под покровительством этого государства и ради этого покровительства пойти на открытое противостояние с властью в собственной стране. Я очень сомневаюсь, что нечто подобное мы обнаружим в истории Османской или Австро-Венгерской империй. В истории империи Британской мы находим яркий эпизод восстания арабских племен против турок во главе с Лоуренсом Аравийским, но мне представляется, что эта романтическая история была все же какой-то приятной вишенкой на торте побед английского оружия и не являлась краеугольным камнем для силы и правды «владычицы морей». Между тем, желание вначале греков, а потом православных славян Османской империи заручиться поддержкой единоверной России явилось в XIX столетии чуть ли не важнейшим обоснованием власти Белого Царя и залогом прочности самодержавия до момента его окончательного обрушения в феврале 1917 года. Более того, те моменты, когда русский Царь либо не хотел – как в 1820 году, либо по объективным причинам не мог – как в 1878 году - прийти на помощь восставшим единоверцам, оказывалось источником сильнейшего разочарования в режиме, который тут же объявлялся и бюрократическим, и вненациональным.

При этом на самом деле никакой признак – ни конфессиональная, ни этническая близость – не являлись критически важным для общественного мнения, которое в 1909 году, в частности, было обескуражено и раздосадовано аннексией Австро-Венгрией в основном мусульманской Боснии и Герцеговины. Критическим важным было именно актуально высказанное стремление того или иного народа заручиться поддержкой – дипломатической и военной – русского Царя.

Ровно то же самое явление мы видим и в истории Соединенных Штатов – тысячи рациональных причин было у Белого дома не хотеть распада Советского Союза, однако то обстоятельство, что народы СССР взывали к Америке как к потенциальному гаранту их независимости, оказалось решающим аргументом в пользу выбора Вашингтоном его стратегии. То, что Джордж Буш-старший попытался осенью 1991 года охладить пыл сторонников независимой Украины, рекомендовав им оставаться в Союзе, сработало только против него самого (о чем более всех любил вспоминать сам Бжезинский в своих поздних книгах), и, наоборот, общая готовность стран Восточной Европы «пойти под НАТО» сделала восьмилетие Билла Клинтона временем предельного триумфа Pax America, ее звездным часом, омраченным лишь небольшим промедлением Вашингтона в его готовности покарать югославский режим за сопротивление освободительным чаяниям босняков и косоваров.

Сейчас в рамках этой колонки было бы нелепо вдаваться в генезис этого «цивилизационного» мышления, парадоксальным образом сближающего Россию и США поверх идеологий, но ясно, что речь идет о каком-то важном феномене общественного сознания наших стран, от которого невозможно отмахнуться, как от досадного недоразумения. Бжезинский был ровно тем человеком, который и утверждал последние годы, что отмахнуться не удастся: либо Америка станет лидером, как он выражался, «глобального политического пробуждения», либо ее роль сведется к роли обычной великой державы, конечно, самой мощной, самой сильной, самой эффективной, но и только. В этом консервативно-революционном компоте, в который неизбежно, помимо воли самих властителей, превращается внешняя политика государства-цивилизации, Бжезинский отвечал по преимуществу за «революционный» ингредиент, пытаясь в меру своих интеллектуальных сил совместить эту консистенцию с непреложными данностями реальной политики. И в этом смысле Бжезинский был на свой лад «цивилизационным реалистом», хотя вести генеалогию от него в России, да и в сегодняшней Америке, было бы самоубийственным шагом.

Бжезинский понимал, что если Америка рассчитывает вернуть себе глобальное лидерство на Ближнем Востоке, она должна быть чуть-чуть оппозиционной Израилю, если она хочет сохранить лидерство в Восточной Европе, ей придется играть на анти-российских чувствах, наконец, если она мечтает стать лидером и на Дальнем Востоке, ей потребуется представить себя гарантом борьбы против китайского гегемонизма. Последнее для него было стопроцентно неприемлемо, - в этом он был безусловный реалист, и он был готов сосредоточиться лишь на первых двух компонентах лидерства, в последние годы прежде всего на первом. Отсюда и ненависть к этому человеку в нашей стране и в Израиле, ненависть оправданная и закономерная.

Сейчас Америка переживает период консервативной реакции в отношении революционных надежд и стратегий предыдущих лет, в определенной степени то же самое переживает сегодня и Россия. Бжезинский выпал из фавора политического истеблишмента Америки точно так же, как из фавора российского истеблишмента окончательно выпал Александр Дугин. Обе наши страны вошли в период пост-весеннего отрезвления, жертвами которого становятся идеологи разного рода «весен». И тем не менее наивно думать, что на этом моменте кончится история наших двух государств-цивилизаций, что после Бжезинского и Дугина элита каждой из наших стран возьмет на вооружение только консервативные принципы Меттерниха или его нынешнего аватара – Генри Киссинджера – и вычеркнет из своего наследия все революционное. О теоретике «глобального политического пробуждения» потомки еще вспомнят с ностальгией, равно как и об идеологе европейской «консервативной революции». И задача «цивилизационного реализма» сегодня – сделать так, чтобы эта ностальгия не оказалась разрушительной для Европы и всего человечества.