25 лет пропало…

25 лет пропало…

24 мая 2017 г. 15:00

Дмитрий Дробницкий

В недавно вышедшем на экраны голливудском блокбастере «Конг. Остров черепа» есть примечательная сцена. Американцы, прибывшие в 1973 году на затерянный в Тихом океане остров, находят там своего соотечественника, военного летчика, потерпевшего здесь крушение в 1944-м.

Одним из первых вопросов, который он задает пришельцам из большого мира, конечно, касается исхода Второй мировой. «Мы же победили в войне?» — спрашивает он и получает весьма ироничный ответ: «В какой из?». Вскоре разговор доходит до отношений с СССР, и ветеран узнает, что американцы и русские теперь враги.

— Постой-ка! Русские же были нашими союзниками. А теперь, говоришь, у нас война с ними? — изумленно спрашивает старый летчик.

— Это… хм-м… холодная война, — отвечают ему.

— Холодная? А летом они в отпуск уходят? — то ли в шутку, то ли всерьез реагирует на непонятный термин человек из 40-х. И разговор переходит на «вечную» тему — бейсбол…

Вообще «Конг» — фильм, пронизанный ненавязчивыми историко-политическими реминисценциями. Неслучайно, действие происходит именно 1973 году, в момент наибольших успехов политики американского внешнеполитического реализма. Страшный самец гориллы размером с многоэтажный дом, легко разметавший эскадрилью военных вертолетов в скоротечном бою, оказывается не самым большим злом на острове.

Выясняется, что попытки убить его и даже просто ослабить ведут к усилению куда более опасного и беспощадного врага — древнейших подземных ящеров. Конг сдерживает этих ящеров, и пока два вида чудовищ занимаются друг другом, люди получают шанс выжить. При этом среди людей есть как очевидные «конгофилы» — например, тот самый старый летчик и единственная женщина-участница экспедиции, — так и «конгоненавистники» — например, полковник, стремящийся отомстить примату за гибель своих людей в первой стычке с ним. Но наиболее здраво к происходящему на острове относится бывалый следопыт в исполнении Тома Хиддлстона — пусть Конг занимается ящерами, пусть остров остается изолированным от остального мира. Главное — убраться подальше с наименьшими потерями.

Кого означает свирепый, но полезный Конг — Россию или Китай, я, честно говоря, затрудняюсь ответить. Думаю, однако, что диалог о холодной войне вставлен в сценарий неслучайно.

Человеку, попавшему в изоляцию в середине 1940-х, сложно понять, как Америка «дошла до жизни такой» — за четверть века союзничество куда-то делось, и начальство придумало новый тип войны «с летним отпуском».

*

Разумеется, восприятие голливудского летчика-ветерана донельзя наивно. В реальном мире зерна холодной войны были брошены в благодатную вашингтонскую почву в том самом 1944-м, когда самолет бедолаги пропал с радаров.

Франклин Делано Рузвельт был болен. Всем было очевидно, что глава государства не переживет своего четвертого срока, на который он тогда шел. Поэтому ключевой становилась фигура вице-президента. На тот момент им был Генри Уоллес, левый политик, которого не без оснований считали по обе стороны Атлантики просоветским.

В мае 1944 года по приглашению Вячеслава Молотова он даже совершил месячное путешествие по Дальнему Востоку и Сибири и вернулся в Штаты, вдохновленный успехами Советского Союза.

В июле на съезде Демократической партии Уоллес подвергся жесткой атаке со стороны опытных аппаратчиков. Рузвельт не смог его защитить и своим преемником вынужден был сделать Гарри Трумэна, чья послевоенная внешнеполитическая доктрина и стала идеологической основой либерального интервенционизма и «сдерживания» Москвы.

Одним словом, к концу Второй мировой войны наиболее влиятельные люди в Вашингтоне думали уже не о союзничестве, а о сдерживании. Реальные действия последовали чуть позже, но стратегия уже была выработана. Нельзя сказать, что она была безальтернативной, однако в ходе жесткой политической и аппаратной борьбы возобладал курс на конфронтацию.

Спустя 25 лет появилась концепция разрядки и внешнеполитического реализма — снижения международной напряженности и балансирования между Китаем и СССР. Как известно, Генри Киссинджер считал, что Пекин и Москва всегда должны быть ближе к Вашингтону, чем друг к другу.

Разрядка просуществовала недолго. С вторжением Советского Союза в Афганистан и приходом к власти в США Рональда Рейгана начался новый виток холодной войны. Лично 40-й президент США с легким сердцем перешел в конце 1980-х от конфронтации к сближению с Москвой, но американский внешнеполитический истеблишмент был с ним совершенно не согласен. Когда Рейган летел к нам в гости в 1988-м, вслед ему слали проклятия его же соратники-консерваторы.

К концу первого (и единственного) срока президента Джорджа Буша-старшего была готова новая американская внешнеполитическая доктрина, получившая название доктрины Пола Вулфовица. С этого момента неоконсерватизм стал мейнстримом. В своем послании к Конгрессу в январе 1992 года Буш говорил не о новой эпохе сотрудничества и всеобщего братства, а о победе в холодной войне и американском лидерстве.

Согласно Вулфовицу, Соединенным Штатам надлежало стать мировым полицейским и безжалостно подавлять любые попытки других стран развиться до уровня сверхдержавы.

Несмотря на то, что добытый редакцией издания The New York Times изначальный вариант доктрины вызвал весьма неоднозначную реакцию внутри самих США, так что ее текст пришлось изрядно редактировать, вашингтонский истеблишмент воспринял как руководство к действию именно первую редакцию доктрины Вулфовица.

Осенью того же 1992 года Буш проиграл выборы Биллу Клинтону, который критиковал своего соперника как чрезмерного ястреба. Хрен, правда, оказался ничуть не слаще редьки. Либеральный интервенционист Клинтон играл свою партию по нотам неокона Джорджа Буша-старшего. При 42-м президенте США была разгромлена Югославия и началось расширение НАТО на Восток.

На сей раз, в отличие от периода после Первой Мировой войны и перед концом Второй Мировой, никакой широкой общественной дискуссии о новой американской внешнеполитической стратегии не было. Вашингтонской элите выбор казался очевидным.

В своей недавней статье на страницах издания The Wall Street Journal известный американский политолог Уолтер Рассел Мид написал по этому поводу следующее: «Когда в 1991 году рухнул Советский Союз, двухпартийный внешнеполитический истеблишмент был объединен идеей воспользоваться уникальной возможностью укрепить либеральный порядок и распространить его на весь мир. А ведь общество относилось к этому проекту весьма скептически… Никаких дебатов на сей счет не было. Элиты были уверены, что настал конец истории, так что распространение мирового порядка можно осуществить настолько легко и дешево, что для этого не требуется никакого общественного одобрения».

И далее: «Американский избиратель никогда не разделял энтузиазма истеблишмента в отношении внешней политики, направленной на трансформацию мира после холодной войны. Когда он оказывался на избирательном участке, он последовательно отказывал в доверии тем, кто призывал к большей глобальной вовлеченности США, и отдавал предпочтение кандидатам, предлагавшим заняться домашними делами. Так Клинтон победил Буша в 1992-м, Буш Гора в 2000-м, Обама Маккейна в 2008-м и Трамп Клинтон в 2016-м. Так что главной сегодняшней проблемой американской внешней политики является разрыв между амбициозной глобальной повесткой истеблишмента и стратегией ограниченного участия в мировых делах, которую поддерживает избиратель».

Уолтер Рассел Мид отнюдь не призывает к изоляционизму. Он лишь указывает на то, что принятая «по умолчанию» четверть века назад установка о глобальном доминировании должна быть, наконец, всерьез обсуждена, пусть и с опозданием на четверть века. По мнению Мида, «иллюзии о конце истории» должны быть отброшены, а разумное и соответствующее американским интересам «глобальное участие» следует представить общественности не в виде якобы самоочевидных тезисов, а в форме обоснованной целостной стратегии.

Автор полагает, что все проблемы в мире и внутри самих США — включая «сюрреалистическое» президентство Трампа и связанный с ним идеологический раскол общества — являются следствием отсутствия такой стратегии на протяжении 25 лет.

Примерно той же позиции придерживаются политологи Тед Броманд, Майкл Ослин и Колин Дьюэк, опубликовавшие в издании American Affairs статью под названием «Восстановление американского реализма».

Вот что пишут авторы: «Средства, которыми мы продвигали наши интересы, и ранее менялись… 1970-е и начало 1980-х были переходными периодами, точно так же, как и середина 2010-х. С 1989 года мы все еще следуем за Рейганом и живем в мире, который он создал. Но конец холодной войны от нас также далек, как и начало 1970-х от конца Второй Мировой. Неудивительно, что те средства, на которые мы полагаемся сегодня, никуда не годятся».

Броманд, Ослин и Дьюэк не призывают вернуться к никсоновско-киссинджеровскому реализму. Они предлагают руководству Соединенных Штатов сочетать в своей внешней политике «реалистичность» и «принципы». «Мир, построенный на правилах» — вовсе не предел мечтаний для авторов. По их мнению, целью США — пусть и весьма отдаленной — должен стать мир, состоящий из стран, разделяющих американские ценности.

Тем не менее, практически вся внешняя политика Вашингтона после холодной войны признана провальной, поскольку была построена на иллюзии, что время конкуренции великих держав ушло в прошлое.

Интересна в этом контексте также статья профессора политологии Марка Лоуренса Шрада, опубликованная в марте в издании Foreign Policy. В ней автор показывает, что отношение к России как к «страшной глобальной угрозе» столь же далеко от истины, как и прогнозы о «скором коллапсе путинского режима». Лоуренс называет эти крайние точки зрения, определяющие, увы, мышление истеблишмента, «истерическими фантазиями».

Вот что он пишет: «Раз уж Россия занимает столь выдающееся место в нынешнем американском политическом дискурсе, необходимо трезво оценивать возможности этой страны и пределы ее силы. Россия — не суперсилач, но и не инвалид, хотя ее пытаются попеременно выставить то тем, то другим. Разумная политика в отношении России должна начаться с купирования истерии, причем на достаточное время, чтобы осознать реальность. А затем можно уже начинать взаимодействие с русскими».

В общем, в американской экспертной среде признается, что после падения железного занавеса «что-то пошло не так». Более того, самые разные авторы на страницах весьма влиятельных изданий характеризуют поведение вашингтонского истеблишмента на международной арене довольно жестко: «бездумность», «иллюзии», «истерия», «опоздание на 25 лет»…

*

Одно дело, когда не по своей воле на четверть века из жизни выпадает простой военный летчик. Совсем другое — когда профессионалы своего дела даже и не думали «заморачиваться» внятной внешнеполитической стратегией.

Что ж, нам тоже надо смотреть на вещи трезво. В Вашингтоне — во всяком случае, пока — правят бал те, что по недомыслию или из корыстного интереса живут в 1989-м. Вместе с тем, не стоит забывать, что избиратель сопротивляется этому 25-летнему безумию. Да и в экспертной среде растет недовольство элитной «истерикой».

И с истеричками, и с разумными людьми надо разговаривать соответственно их осознанию реального мира. Поэтому во внешней политике России после 2016 года должен возобладать своего рода двойной подход. С теми, кто способен говорить спокойно, необходимо вести диалог. Этот диалог будет раз за разом вызывать ожидаемую истерику у тех, кто «пропустил» четверть века. Ну и ладно. Не надо ни злиться, ни опасаться этого. Истерику надлежит встречать каменным лицом. Или вообще ее игнорировать.