К 100-ЛЕТИЮ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ: ПРАВЫЕ В ТЕЧЕНИЕ 1917 ГОДА ЖДАЛИ НОВОГО ХАРИЗМАТИКА

К 100-ЛЕТИЮ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ: ПРАВЫЕ В ТЕЧЕНИЕ 1917 ГОДА ЖДАЛИ НОВОГО ХАРИЗМАТИКА

16 января 2017 г. 18:15

19 января 1918 года (5 января по старому стилю) произошло событие, известное в литературе под названием «разгон большевиками Учредительного собрания». Тем самым, в этот день была поставлена символическая точка процесса, начатого Февральской революцией, когда отрекшийся от престола великий князь Михаил Александрович, не предрешая вопроса о форме правления и вообще будущем России, передал власть Учредительному собранию. Почему монархия так легко и, как оказалось, безвозвратно рухнула в феврале 1917 года, и как творцы и участники её крушения воспринимали идею Учредительного собрания рассказывает доктор исторических наук, профессор, главный специалист и заместитель начальника Центра документальных публикаций РГАСПИ, известный своими многочисленными работами о русском консерватизме Александр Репников.

Интервью публикуется в преддверии круглого стола "Прерванная легитимность: от падения монархии до Учредительного собрания". Круглый стол пройдет в рамках цикла мероприятий фонда ИСЭПИ и сайта «Русская Idea», посвященных столетию русской революции:

Уважаемый Александр Витальевич, Вы являетесь исследователем творчества двух ярких дореволюционных консерваторов - Льва Александровича Тихомирова и Василия Витальевича Шульгина. Это случайное совпадение или в их биографиях есть что-то общее? В частности, по каким причинам и Тихомиров, и Шульгин – убежденные монархисты - в 1917 году не оказались среди тех, кто считал необходимым сохранение монархии - Тихомиров в своем дневнике, по сути, приветствовал февральские события и возникновение Временного правительства, а Шульгин и вовсе был в числе тех, кто принимал отречение Николая II?

  • Я начну издалека. Представления консерваторов о монархе и монархии начали меняться уже в период Первой русской революции, когда принципиально новыми стали общие политические условия. Обычно революционные события 1917 года связывают с мировой войной, но все это было еще до нее. Можно говорить о различных причинах: политических, экономических, социальных и проч.

Здесь я бы отметил роль фактора, на который нередко не обращают внимания. А именно - появление колоссального количества сатирических изданий, в которых можно было обойти цензуру и смеяться над царем. Эти журналы выходят огромными тиражами по всей стране. По ним очень хорошо видно, как, начиная с первой революции, поднимается волна негатива. С одной стороны, это результат накопившейся и прорвавшейся на страницах печати ненависти к монархии.

С другой стороны, эта волна дает свои плоды. Оппозиционные издания формируют мнение, и этот смех убивает даже уважение к царю. Иногда для власти не столько опасно то, что правителя боятся, но то, что над ним смеются. Не только в прессе, но и в рыночных сплетнях, разговорах в кабаках и светских салонах, среди интеллигенции и рабочих.

И правые тоже поддались этому влиянию.

Лев Тихомиров постоянно фиксирует в дневнике всякие язвительные слухи про Николая II, Александру Федоровну и Распутина. Борис Никольский - тоже. И они не одиноки. Эту «униженную» и лишенную сакрального ореола власть можно уже не только ругать, но и прямо пытаться ее заменить. И даже не только, можно, но и нужно, так как она «неправильная».

Кстати, в 1917 году, когда рухнула цензура, все это прорывается на поверхность, выходит множество журналов - "Пугач", "Стрекоза", "Бич", "Новый Сатирикон", "Будильник" и др. В них выплеснулось то, что до этого было темой сплетен - царь, царица, Григорий Распутин. Все то, что накапливалось, как гнойник, прорвалось в 1917 году в печати. Неслучайно потом большевики, используя, в том числе, декрет о печати очень быстро устанавливают цензуру, и на оппозиционную печать надевают намордник.

Так вот когда я начал заниматься консерваторами, мне хотелось понять – есть ли среди них те, кто остался и после падения монархии на твердых позициях, несмотря на все трансформации политической ситуации в ходе Февральской, октябрьской революций, гражданской войны. Я сейчас не беру представителей духовенства, это отдельная, особенная тема. Но, если мы посмотрим на известных политиков, публицистов, писателей, то кто из них оказался верен Николаю Второму? В том числе и в своих дневниках, в переписке?

Кто из них остался, что называется, «махровым» монархистом?

Оказалось, что если кто-то и остался на правых позициях, то это люди не первого плана - представители правых структур, партий, организаций, союзов, которые не входили в число их лидеров. Владимир Пуришкевич стал в оппозицию ещё до революции, прославился обличительными выступлениями в Государственной Думе, участвовал в убийстве Распутина. Александр Дубровин монарха жалел, но тоже от него отрекся (и в письмах, и потом на допросах) как от слабого человека. Тем самым, и Дубровин отошел от своих прежних взглядов, хотя он и не пытался участвовать в заговорах, как Пуришкевич.

В результате получается, что остались на своих позициях такие люди, как Сергей Зубатов, который, как известно, застрелился, узнав об отречении. Но Зубатов не был мыслителем или политиком. И вот выходит, что известные правые публицисты, идеологи, партийные лидеры отошли от этой веры еще до 1917 года.

И когда оказалось, что убежденных монархистов-интеллектуалов, сохранивших свои принципы, нет, я стал искать тех из них, кто отличался перспективным мышлением и смотрел не в век XIX, а в будущее - в век ХХ. Очевидным образом, подавляющее большинство правых увязло в том периоде, когда не было Государственной Думы, как, например, Сергей Шарапов, не говоря уже про того же Дубровина. А тех мыслителей и активных деятелей, кто принял Государственную Думу и Петра Столыпина, было очень немного. Из идеологов, мыслителей первого ряда (я опять же не говорю про чиновников, управленцев и проч.) - это Шульгин, Михаил Меньшиков и Тихомиров. Они, выступая за Столыпина и за реформы, стояли за буржуазный путь развития, за капитализм. За модернизацию России, пусть и не такую, о какой мечтал Павел Милюков с командой. Своей ориентацией на консервативную модернизацию они меня и заинтересовали. Как интеллектуалы они пытались не просто поддержать реформы, но и обрисовать какие-то контуры будущего.

Тихомиров пишет «Монархическую государственность», готовит для Столыпина целый ряд проектов. Меньшиков пишет сотни статей, иногда очень спорных, но вместе с тем это тоже попытка обрисовать будущую Россию. Шульгин, хотя и не пишет трудов, подобных тихомировской «Монархической государственности», но постоянно выступает как публицист и активно работает в Государственной Думе. Мне кажется, эти три человека близки, хотя они не пересекались. Получается, что даже те консерваторы, которые смотрели в будущее, были яркими одиночками. Каждый сидел в своем углу и не пытался преодолеть разобщенность со своими потенциальными единомышленниками. В итоге, не сформировалось соответствующего интеллектуального центра.

Кстати, Столыпин пытался это преодолеть. Он вызвал в Петербург Тихомирова, привлек как своего единомышленника Шульгина, поддерживал Меньшикова. И этот небольшой сегмент сторонников консервативной модернизации обретал в лице Столыпина вождя-харизматика.

- В связи с этим: можно ли считать столь легкое падение монархии следствием не кризиса монархической идеи, а крайней непопулярности лично Николая II, отсутствия у него личной харизмы, представления о нем как слабом правителе?

  • Действительно, те, кого можно условно назвать консервативными модернизаторами, к этому моменту не видели вождя в лице Николая II. У вас есть царь - любите царя. А тут получается, как пишет историк Борис Колоницкий в «Трагической эротике», хотим любить, а не можем. Они ждут лидера со стороны. И он приходит в лице Столыпина. Они начинают с ним и работать, и спорить, и восторгаться. Тихомиров в своих дневниках – то хвалит Столыпина, то обижается на него. Но, тем не менее, Столыпин дает ему серьезный импульс. Я бы даже сказал, что Столыпин дал Тихомирову смысл жизни в тот период.

В ХХ веке наступала новая эпоха, требовавшая лидеров-харизматиков. Это уже не эпоха традиционных монархий, когда раз ты - монарх, значит, ты - главный, а эпоха, когда нужно было постоянно доказывать, что ты можешь управлять, и что ты - вождь.

На это наслаивалась другая проблема - было непонятно, каков же Николай II. Кто-то считал его слишком мягким и гуманным для своей жестокой эпохи. Кто-то, напротив, считал, что он был мстителен и жесток, но это была жестокость не целеустремленного человека, а человека, который, слаб и компенсирует эту слабость за счет показной жесткости. Отсюда возникало два образа монарха, и оба - негативные: он или слабый, или жестокий не по делу. И непонятно - или он диктатор, или нет. Или за реформы, или против. Или модернизатор, или ретроград.

- Да, это ведь удивительно - эпоха Николая II была эпохой успешной модернизации, но почему-то ее успехи связываются сугубо с именами Сергея Витте и Столыпина.

  • Да, Россия хорошо развивалась в начале ХХ века, в том числе - на фоне других стран. Был экономический рост, хорошо заметный накануне Первой мировой войны. И вместе с тем позитивные изменения почему-то не связываются с образом монарха. Реформы Витте или Столыпина - отдельно, а император - отдельно.

Но важна не только экономика, аграрный или рабочий вопрос. Много значит и психология масс. Традиционное общество было брошено в войну, оно, по сути, переживает болезненную модернизацию через войну, через кровь и ужасы мировой бойни. Отсюда и ускоренный процесс десакрализации власти.

Мировая война нанесла колоссальный удар по системе. Не столько по экономике, сколько по психологии людей.

- В литературе распространена точка зрения, что насилие входит в повседневную жизнь людей с началом Первой мировой войны. Но, скажем, в ходе Первой русской революции возникли черносотенные дружины, которые действовали во многих городах в течение нескольких лет, и на деятельность которых местные власти, полицейские смотрели сквозь пальцы. У Сергея Степанова в книге «Черная сотня» это прекрасно показано.

  • Политические столкновения в 1905 - 1907 годах шли не только по черносотенной линии, но и линии революционной. Насилие порождало насилие и революция 1905 - 1907 года действительно были репетицией 1917 года. Посмотрите данные по первой революции: межнациональные столкновения, столкновения представителей различных слоев населения, представителей власти и общества, межпартийная борьба выплескивается на улицы и так далее. Уже здесь разгорается подспудно тлеющая гражданская война.

Повседневность насилия - очень важная тема. Насилие становится элементом повседневной жизни общества. Между прочим, мы и сегодня тоже наблюдаем повседневность насилия. Достаточно войти в интернет, включить телевизор, открыть некоторые «желтые» газеты.

В обществе всегда есть явное или скрытое насилие. Есть оно и в каждом человеке. Война поставила насилие на поток. Невозможно было быть гуманистом при таких масштабах убийств. В годы войны в обществе накопилась критическая масса ненависти, насилия, нетерпения, нежелания диалога и стремления решить сразу все проблемы.

- В каком контексте и когда впервые возникла идея Учредительного собрания, которому передал власть Михаил? Каким образом и от кого эта идея дошла до Михаила? В какой момент, на Ваш взгляд, прервалась монархическая легитимность?

  • Про Учредительное собрание есть книга и ряд статей (например, в наших энциклопедиях общественной мысли) доктора исторических наук Льва Протасова, к которым я и отсылаю читателей.

Как известно, Временное правительство должно было довести страну до Учредительного собрания. Есть откровенная фраза Павла Милюкова «Нас никто не выбирал, ибо если бы мы стали дожидаться народного избрания, мы бы не могли вырвать власти из рук врага. Пока мы спорили бы о том, кого выбрать, враг успел бы организоваться и победить и вас, и нас. Нас выбрала русская революция». Вот в этой фразе о том, что «нас выбрала русская революция» есть налет мессианизма, избранности. Правда, вот это все, как уточнял Милюков, лишь до того момента, пока «свободно избранные народом представители» не решат вопрос о власти.

Мостик от отказа Михаила от престола к Учредительному собранию в виде Временного правительства как раз и был перекинут, чтобы придать произошедшим событиям некую легитимность.

Поначалу Собрание воспринималось многими как некое избавление от всех проблем. Народ выберет депутатов, поэтому мнение Учредительного собрания - это будет мнение земли русской. А когда Собрание, наконец, собралось – то оно вызвало сильнейшее разочарование.

К этому моменту к власти уже пришли большевики. Они уже начали воплощать - хорошо или плохо, какими методами, оставим это в стороне - свою программу. И Учредительное собрание, по сути, идет по их следам. Вызывает раздражение председательствующий Виктор Чернов, который, до неприличности растянул выступление на два с лишним часа. Уже было ясно, что идет противостояние с большевиками. Депутаты, работавшие над законопроектами, не собирались сдавать свои позиции. В проекте закона о неприкосновенности личности и свободе слова членов Учредительного собрания, предполагалось «заключение в исправительный дом или крепость тех, кто препятствовал бы деятельности депутатов» и «заключение в тюрьму за оскорбление членов собрания».

Правда, реальных сил у депутатов не оказалось даже для того, чтобы опротестовать известные требования матроса Железняка. Иначе говоря, собрались люди, которые действуют совсем в ином поле - правовом, интеллектуальном, психологическом. А решала всё сила. Решала не речь на два часа, а выкрикнутое, твердо и во время сказанное слово. И в 1917 году человек, который мог умело поставить оппонента на место, зачастую, с точки зрения толпы, был гораздо более успешным, чем тот, кто развивал отвлеченные, скучные и не понятные теории.

Кстати, правые и в течение 1917 года ждали нового харизматика. И некоторые из них - тот же Тихомиров, в определенной степени Пуришкевич - увидели ненадолго такого харизматика в Александре Керенском. Керенский претендовал на то, чтобы стать диктатором, даже внешне: френч, наполеоновские жесты, ораторское искусство, адъютанты за спиной и т.д. У Тихомирова в дневнике есть записи, в которых он поначалу с надеждой отзывался о Керенском.

Я уж не говорю про дневник Зинаиды Гиппиус, и разных экзальтированных барышень, которые заполняют свои дневнички в стиле "Керенский – новый Наполеон". Но, оказывается, что не тянет он на Наполеона, и тогда возникает ситуация нелегитимного захвата власти, потому что революция вообще не может быть легитимной.

Приходит более сильный лидер в лице Владимира Ленина.

Создается ситуация, когда тот, кто взял власть, тот и прав. Кто стукнул кулаком по столу, тот и установил тишину в зале.

  • А о каком будущем думал Шульгин, принимая отречение Николая? О том, что будет править великий князь Михаил? Что это ради власти Государственной Думы? Ради созыва Учредительного собрания?

  • Кто ж знает, о чем думал Шульгин в тот момент. Хотя он вскоре дает интервью, явно чувствует себя на коне. Но оформлять собственную позицию – что он чувствовал, о чем думал - он начнет позже.

Вообще союз тех, кто собрался тогда во Временный комитет Государственной Думы, был ситуативным. Есть хорошая фотография Временного комитета Госдумы, Родзянко, Керенский, Шульгин и другие. Пока они здесь вместе, а потом разбежались. Исчезла и сама Государственная Дума.

Понимаете, Шульгина захватил азарт революции, азарт перемен. Он ведь тоже готовил эти перемены. Тоже призывал "валить правительство" и солидаризировался с Милюковым. И тут вдруг все полетело. Все рухнуло.

Мне кажется, этот союз очень разных людей был именно союзом тех, кто действительно валил власть. Намеренно или не намеренно - не важно. Они объединились. Так же, как в августе 1991-го года объединились в праздновании крушения советской системы монархисты, анархисты, демократы и др.

Я планирую в ближайшее время опубликовать подборку интереснейших статей Шульгина за 1917 год. Там мы не видим раскаяния, хотя уже было совершенно ясно, что монархию не возродить. Кроме того, после отречения Николая у Шульгина был нервный срыв: «у него сделалась глубокая депрессия» (об этом рассказывается в только что вышедшей книге Ольги Матич «Записки русской американки»).

А большевики не рефлексировали. В тот момент любые попытки рефлексии, затягивания процессов напоминают попытку остановить паровоз, который мчится на всех парах.