"БЕЛОВЕЖЬЮ" БЫЛА АЛЬТЕРНАТИВА

"БЕЛОВЕЖЬЮ" БЫЛА АЛЬТЕРНАТИВА

8 декабря 2016 г. 11:34
8 декабря 1991 года были подписаны Беловежские соглашения. О причинах, последствиях этого события в свете перспективы сегодняшнего дня, возможных неочевидных трактовках, способах осмысления, а также несостоявшихся альтернативах рассказывает главный редактор портала "Политаналитика" Борис Межуев:— События, произошедшие с момента подписания Беловежских соглашений, особенно события последних лет, наводят на некоторые размышления. Первое, о чем хотелось бы сказать. Беловежские соглашения – это в чистом виде результат типично российского мышления, когда тактика предшествует стратегии, когда в приоритете оказываются необдуманные неотрефлексированные решения, когда ситуативная реакция на внешние вызовы порождает чисто тактические, импульсивные реакции, не поддержанные никакой долгосрочной стратегией. Ни со стороны тогдашнего центра, в лице Михаила Сергеевича, ни со стороны российского руководства. В ситуации необходимости экономических реформ, государственного строительства на новой основе, в ситуации неопределенности границ последовала чисто импульсивная реакция – разделиться и жить порознь. В итоге какие-то проблемы выстрелили спустя 20 лет – как проблема Крыма – территории, которая формально относилась к Украине, а по существу прилегала к России. Какие-то проблемы выстрелили сразу – как в Приднестровье. Какие-то – спустя некоторое время, как в Прибалтике, где речь даже не о правах русского дискриминированного населения, хотя и это важный вопрос, а о статусе этих территорий – должны они быть нейтральными, находящимися вне НАТО, евроатлантических структур, ЕС, или же нет. Тут же – проблема особого статуса России, будет она или нет членом евроатлантического сообщества. Никто даже не подумал, что эти вопросы возникнут.В тот исторический момент властителями дум были люди весьма примитивные, в российском обществе господствовали предельно примитивные настроения, порожденные протестными реакциями. Это прикрывало, скажем так, хватательный инстинкт, развитый у бюрократии, расхватывавшей куски собственности. Поскольку под российской крышей хватать было проще, чем под союзной, то люди переходили в российскую юрисдикцию, поддерживали стремление России к сепаратизму – то есть к суверенитету от имперского союзного центра.Я был тогда студентом 4-го курса, но мне уже было ясно общее направление движения и то, что проблемы просто заморожены на неопределенный срок. Хотя все говорили: как хорошо, что так быстро решились нерешаемые проблемы, и как хорошо, что мы обошлись без гражданской войны, как в Югославии. Однако уже в 1992 году разразилась страшнейшая гражданская война в Абхазии, потом – Приднестровье, потом – война в Таджикистане. Кровь начала литься сразу, начиная с 1992 года, и, по сути, продолжает литься до сегодняшнего дня.Вина тогдашнего российского руководства огромна. И не потому, что оно подписало Беловежское соглашение, а из-за сепаратных переговоров с прибалтийскими сепаратистами, которые велись с начала 1991 года, из-за подрыва любым доступным способом позиции союзного центра, из-за требований перехода предприятий под российскую юрисдикцию. Второе, на что хотелось бы обратить внимание. Сегодня на Западе мы видим процессы, весьма напоминающие развал СССР. Сегодня в США фактически побеждает идеология, напоминающая идею российского суверенитета от Советского Союза – то есть идея суверенитета Америки от глобального мира, от глобальной империи «пан-американо». В 1991 году я стоял на проимперских позициях, но сегодня видна вторая сторона долгосрочного наднационального объединения, которое начинает высасывать слишком много соков из национальных сил, когда национальное всё время на задворках, когда доминирует наднациональное. Перебор в сторону интернационализма против национального мироощущения рано или поздно заканчивается плохо.Так было в Советском Союзе. Русское слишком растворилось в советском. Как сейчас американское слишком растворилось в глобальном во имя глобальных интересов. И в какой-то момент в СССР началась обратная реакция. В 1970-е годы возникло и тлело недовольство: где российская коммунистическая партия, где российская Академия наук, где столица России, ведь Москва – союзная столица, где наши национальны костюмы, русская культура. Сторонников такой позиции становилось всё больше, а в разгар перестройки идея российской самостоятельности неожиданно сомкнулась с западнической антиимперской идеей. Встреча русского национального мироощущения, которое утратило свою идентичность, с идеей антиимперского западничества дала мощный эффект. Но главное, что у этой идеи обнаружился личностный выразитель – Борис Ельцин. Когда в России находится человек, могущий представлять какую-то абстрактную идею, последняя обретает молниеносную силу. Кстати, как только Ельцин перестал выражать эту идею и стал восприниматься как идеолог демократического западничества, он мгновенно потерял популярность. Как Алексей Навальный был сильной фигурой, пока олицетворял единение националистов и либералов, но когда он стал просто либералом, он стал мало кому интересен, как политик, а как блоггер начал играть другую роль. Я помню, как люди потеряли контроль над собой от соединения этих двух идей – долой империя, да здравствует Запад и да здравствует русская национальная идентичность! В 1991 году люди перестали критически оценивать происходящие события. Своего рода национальное безумие. Никто не понимал, что подрывная работа против имперского центра закончится геополитической катастрофой. И эта катастрофа оказалась бы разрушительной, если бы не нынешнее российское руководство, которое, продолжив линию старого руководства, смягчило определенные проблемы, смогло стать буфером, своего рода центром равновесия между теми, кто дико потерял от распада СССР, и теми, кто дико выиграл от него же. Третье. В контексте сегодняшней годовщины важно вспомнить о позиции Вадима Леонидовича Цымбурского, докторская диссертация которого была на днях издана фондом ИСЭПИ в виде монографии. В 1991 году Цымбурский стоял на позиции, которую можно определить как предельно западническую и вместе с тем имперскую. Он всячески подчеркивал, что спасение СССР в интересах Запада. Для него борьба США с Саддамом Хусейном была явлением того же порядка, что борьба Горбачева с Ельциным. Цымбурский стоял на этих позициях и после распада СССР. Изменилось время, поэтому защищать глобальный миропорядок, из которого исчезла важнейшая составляющая в виде СССР, казалось ему невозможным. Глобальный миропорядок может существовать только при наличии двух колон – СССР и Евроатлантики. В новом же миропорядке мы заняли другое место. И Цымбурский очень хотел, чтобы мы не заняли то место, которое сейчас занимает радикальный ислам – то есть место силы, занимающейся систематическим подрывом миропорядка, его уничтожением, место протестующей антисистемной силы. Это, по Цымбурскому, приведет к катастрофе. Он считал, что без нас миропорядок будет уничтожен. В этом смысле он до конца жизни остался имперским человеком. После Беловежского соглашения, считал Цымбурский, у нас появилась возможность уйти на какое-то, по крайней мере, время из миропорядка, выйти из системы Россия-Европа, соединяющей нас с ритмами этой Евроатлантики, у которой своя циклическая динамика. Выйти из Евроатлантики с ее собственными военными и чисто дипломатическими циклами, за тем, чтобы спасти порядок на своей собственной территории. Для нас это будет болезненно, потому что все привыкли мыслить себя европейцами, но, тем не менее, это позволит нам не участвовать в распаде этого мира — а мир идет к распаду. Тут он был пророк. Он говорил Западу после распада СССР: "Не радуйтесь, вы идете туда же, только через какое-то время".Именно это сейчас и происходит в мире. И, судя по всему, это долгосрочный тренд. Мы не ожидали этого сами. Сами предсказали эту долгосрочность, но не верили, что это будет так сильно, что части европейского мира будут обваливаться одна за другой как льдины. И, мне кажется, это будет трудно остановить. Тем более, при наличии Соединенных Штатов, в которых победила антиглобалистская риторика и которую придется так или иначе обслуживать в течение четырех лет.В своих статьях 1991 – 1992 года Цымбурский предсказывал, что если в Европе начнется усиление идеи суверенитета, то это приведет, с одной стороны, к усилению исламской миграционной волны, а с другой — к появлению суверенизирующихся национал-популистских режимов, которые будут действовать на свой страх и риск.Цымбурский указал России дорогу "после Беловежья". Для нас сегодня Цымбурский должен быть номером один. Он дал понять, что по мышлению, мировоззрению, философии к добеловежскому периоду возврата нет. Россия не вернется в миропорядок на прежней, горбачевской позиции. Горбачев в этом смысле действительно уникальная фигура, как Александр I, в какой-то степени, хотя и с другими последствиями. Он действительно мог бы быть одним из создателей нового мирового порядка, но оказался его жертвой. И к горбачевской философии после Горбачева вернуться нельзя. Пока субъективно-психологически люди не приняли идеи Вадима Леонидовича: ни российская элита, ни оппозиция, ни либералы, ни патриоты — никто. Кроме небольшой кучки его поклонников, в основном, из национал-демократов. Очень от многого надо отказаться, чтобы принять его идеи. Но рано или поздно это произойдет. Потому что более реалистического варианта развития России, я считаю, нет. Цымбурский поможет нам избежать соблазна реваншизма, хоть антиглобалистского, хоть альтер-глобалистского. Избежать соблазна наращивать мировую роль посредством использования катастрофы, которая имеет место сегодня в глобалистском мире. И последнее, что я хотел бы отметить. Вопрос об альтернативах Беловежью. Думаю, альтернатива была. Пусть Советский Союз и советский блок нельзя было спасти, но Россия могла выйти из этой катастрофы иной – если бы так определенно не занималась борьбой с Центром и утверждением собственного национального суверенитета. Тогда и проблема Севастополя и даже Крыма была бы решена иным способом. Удалось бы сохранить какой-то славянский союз с Украиной. Возможно, было не отпускать на произвол судьбы Белоруссию — она никуда не хотела уходить. Посредством Приднестровья можно было бы удержать и Молдову. России, конечно, надо было бы постепенно освободиться от Средней Азии за пределами Казахстана. Во всяком случае, надо было идти к укреплению имперских функций союзного центра, а не к их ослаблению. Нужно было убрать конфронтацию между Россией и Союзом путем приближения Союза к России. Чтобы Союз всё больше русифицировался. В этом случае Евразия была бы безопаснее, а Россия — защищеннее. В принципе, об этом говорил Солженицын, но оказался не услышан. Гипотетически, союз двух нобелевских лауреатов – Горбачева и Солженицына – мог бы остановить Бориса Николаевича. Но в тот момент Солженицын психологически был ближе к Ельцину, чем к Горбачеву. Та русская национальная идея, которую олицетворял Солженицын, работала, скорее, на Ельцина и его политику, чем на политику Горбачева. Вне зависимости от того, какую личную симпатию или антипатию они имели. Ясно, что Солженицын не любил Горбачева.91-й год — это, конечно, драма Солженицына. Он писал "Красное колесо", пытаясь предупредить Россию от повторения сценария 1917 года — и в итоге сам попался на самые примитивные реакции, которые привели к 17-му году. Например, он не увидел самое простое, самое ясное объяснение всей той катастрофы: люди в России просто не могут поддерживать лидера, если его обвиняют в несамостоятельности в семье, в "подкаблучности". В итоге Солженицын в 1991 году сыграл роль условного Пуришкевича в 1916 году. Жаль, что никто не написал работу "Солженицын и Пуришкевич", это было бы весьма полезно. Ведь Солженицын говорил о Михаиле Сергеевиче ровно то же, что Пуришкевич – о Николае II. И это сыграло гораздо более разрушительную роль, чем либеральные крики. Только отсутствие мачизма в семье – недостаточная причина для развала страны.