ВЛАДИМИР ПУТИН: МЫ ЕДИНЫЙ НАРОД, И РОССИЯ У НАС ОДНА

ВЛАДИМИР ПУТИН: МЫ ЕДИНЫЙ НАРОД, И РОССИЯ У НАС ОДНА

1 декабря 2016 г. 15:28

Президент России Владимир Путин в 13-й раз обращается с посланием Федеральному собранию. Главными темами нынешнего стали экономика, актуальные вопросы внешней и внутренней политики, а также экзистенциальные вызовы, стоящие перед нацией.

Глава государства напомнил собравшимся максиму академика Дмитрия Лихачева, призывавшего воспитывать нравственного человека.

В своём выступлении президент процитировал также слова выдающегося философа Алексея Лосева: “Мы знаем весь тернистый путь нашей страны, мы знаем томительные годы борьбы, недостатка, страданий. Но для сына своей родины всё это своё, неотъемлемое, родное”.

Путин уверен, что большинство граждан так же воспринимает Родину.

Президент напомнил, что следующий год - год столетия Октябрьской революции. "Это весомый повод еще раз обратиться к причинам и самой природе революций в России. Не только для историков и ученых. Российское общество нуждается в объективном, глубоком анализе этих событий. Это наша общая история", - заявил Путин.

По его словам, России удалось достичь гражданского согласия, ожесточение прошлого не должно вернуться. "Недопустимо тащить расколы, злобу и обиды прошлого в нашу современную жизнь, в собственных политических и других интересах спекулировать на трагедиях, которые коснулись каждой семьи в России, по какую сторону баррикад бы ни оказались тогда наши предки".

Мы один, единый народ, и Россия у нас одна", – заключил президент.

Политолог, философ Борис Межуев считает обращение президента России к философскому наследию Алексея Лосева вполне оправданным:

— Лосев здесь представлен не столько как автор глубокой мысли, сколько как человек, имевший некую личную позицию по поводу трагического периода истории России. Президент предлагает ориентироваться на позицию философа Лосева, формировать свои взгляды на базе его взглядов.

Смысл лосевской цитаты в том, что, несмотря на пережитую Россией трагедию, невозможно вычеркнуть этот фрагмент ее истории, равно как и невозможно вычеркнуть из России себя, отказаться от нее.

Алексей Лосев не уехал из России, не был выслан; он продолжал писать религиозные произведения, критические по отношению к господствующей идеологии; он сохранил свои взгляды, до определенного момента не стал показывать себя диалектическим материалистом; тайно принял монашество в 1930 году под именем Андроник.

Лосев пострадал, был отправлен на Беломорканал. Освободили его в 1932 году по заступничеству бывшей жены Горького. Когда он вышел, был уже сломленным, потерял зрение. "Историю античной эстетики" он писал по памяти.

Философ Лосев – своего рода герой того времени. Он демонстрирует нам тип высоких отношений "христианин в революции" (так называется сборник Федотова) – христианин, прошедший революцию, не отказавшейся от России, по-своему переживший 1917 год как часть национальной судьбы его страны. Сразу отвергнувший богоборческий подтекст революции, Лосев сохранил эту позицию и в поздние годы, когда пошел на компромисс с властью, когда писал философию Возрождения, где подвергал критике прометеевский пафос Ренессанса, видел в нем падение средневековой культуры, религиозных основ. Лосев сохранил острополитический взгляд на идеологию, которая в то время была, но понимал, что революция в России была неизбежна, что это тут путь, который суждено пройти стране и в этом есть определенный исторический смысл.

Лосев не мог писать об этом как Бердяев, он был ближе к сильно правым настроениям русской философии, Бердяев был левее, Бердяев так бы жестко про Ренессанс не написал. Он отличал то, что в Ренессансе было богоборческого от того, что в нем было от христианства, здесь жесткая позиция.

Обращение Путина к Лосеву – это шаг в сторону очень консервативных настроений русской философии, консервативной части русского религиозного философского спектра. Но при этом – шаг к тому человеку, который не отрекся от России и не изменил своей позиции, пережив весь этот ужас сталинских репрессий.

Что мне здесь кажется важным? Первое — для Путина, конечно, недопустима никакая реабилитация 30-х годов и сталинизма. Он сослался на двух узников Беломорканала: Лихачева и Лосева. Вот этот дух: перемолоть людей, но создать индустрию — это довольно близкая позиция целому сегменту российского политического спектра, очевидно, отвергается апелляцией к Лосеву и Лихачеву как двум узникам Беломорлага.

Второе — революция не отвергается в целом. Президент мог бы сослаться на своего любимого философа Ивана Ильина – сторонника Белого движения и последовательного критика коммунистической власти. И это бы означало, что в этом конфликте, внутреннем конфликте — подчеркну, что речь идет о внутренней солидарности — президент бы просто встал на позицию белого движения. Потому что Ильин отвергал СССР совершенно, никогда бы не мог сказать, как митрополит Сергий, что “ваша радость — наша радость”.

В контексте 1917 года ссылка на Ильина мне кажется не вполне уместной. Февраль и Октябрь 1917 года для нашего президента – честь великой истории России. И фигура Алексея Лосева была выбрана, чтобы через судьбу философа-отщепенца, через его страдания увидеть эту историю в ее некоторой неслучайности, хотя и трагической, но тем не менее, некоторой внутренней закономерности.

Мне кажется, можно было сослаться в той же самой степени на Бориса Пастернака, потому что “Доктор Живаго” — роман именно о христианине в революции, о духовной катастрофе и о том, что преодоление этой катастрофы возможно за счет тех внутренних сил, которые сама эта революция во многом и вывела на свет.

Такое парадоксальное отношение мало кому свойственно, но, несомненно, близко Лосеву (по крайней мере, в поздние годы), близкое Бердяеву, близкое Пастернаку, вообще близкое всем тем людям, которые не могли примириться с революцией, но вынуждены были примириться с Россией, которая приняла революцию. Не прокляли Россию в силу того, что видели: она в этом выборе оставалась сама собой.

Может быть, с позиции таких людей, о которых мы сейчас говорим — Бердяев, Пастернак и Лосев — с позиции такого религиозно-философского осмысления мы пройдем это столетие не расколовшись, по поводу чего, конечно, существуют большие опасения.