РОССИЯ СОСТОЯЛАСЬ КАК ГОСУДАРСТВО

РОССИЯ СОСТОЯЛАСЬ КАК ГОСУДАРСТВО

30 ноября 2015 г. 18:14
24 года свободного плавания. 12 июня страна отмечает День России. Политолог Борис Межуев в эксклюзивном комментарии порталу «Политаналитика» поделился мыслями о том, какие изменения произошли во внутренней политике за все это время и о том, чего ждать в перспективе:— Я бы все-таки отсчитывал новый период истории России с 1990-го года, с момента провозглашения суверенитета РФ. Само по себе это событие, сейчас это уже очевидно, носило противоречивый характер. Это нанесло удар по Советскому союзу, того, что тогда называлось центром. Плюсы были сомнительные, а минусы совершенно очевидные. Хотя если уйти от критики, то позитив можно усмотреть. Во-первых, Россия все-таки отделила себя от азиатского континента, подчеркнула свою определенную национальную принадлежность, отделила себя от бурно демографически развивающегося Востока. Неоднозначная ситуация, тем более, что миграция со стороны Средней Азии увеличилась. Но это было неизбежно, суверенитет имел смысл. Мы отделили себя и от Европы, европейских частей Советского союза (Прибалтики и т.д.). Тут свои минусы, но не только они. Путь России и стран Прибалтики, очевидно, был разный, и едва ли можно было технологически попытаться создать новую рамку отношений – федеративную или иную, которая позволила бы нашим государствам двигаться в одну сторону. Хотя я бы предпочел, чтобы события происходили иным образом, а не так, как в 90-м году. Главное произошло – отдельная независимая Россия состоялась как государство, и во внутренней, и во внешней политике. Когда произошло то, что произошло, в 91-м, было довольно много прогнозов, и частично они оказались верными, а частично ошибочными. Говорили, что такое государство не может существовать, потому что оно либо распадется, либо будет расширяться. Либо оно будет меньше, чем РСФСР, либо больше. Ну и теперь мы видим, что относительно гораздо меньшей территории прогнозы оказались ложными. Даже какие-то проблемные части России (Калининградский эксклав, Чечня или Курильские острова) сохранились и остались российскими. Единственное, что ушло от России - это спорные территории, разделяющие нас с Китаем, но такова небольшая цена за улучшение отношений с этим гигантом. Россия состоялась, по крайней мере, в этом плане. Сейчас очевидно - было наивно думать, что распад Советского союза будет легким, как это представлялось в декабре 1991 года, что границы не будут пересмотрены, что не начнутся споры (похожие на те, что мы наблюдали при расколе Югославии). Российское население находилось в полном анабиозе, коммунизм затормозил, шок от идеологической трансформации был настолько сильным, что на какое-то время это предохранило от неизбежных выяснений отношения по поводу границ. В итоге Россия состоялась как государство, но я не уверен, что столь же устойчивой оказалась российская политическая система. Она подверглась серьезному испытанию в 93-м, 99-м годах, в 2011-м. И у меня нет ощущения, что она обрела устойчивость. Российская вертикаль власти возникла, есть некая управляемость, но, тем не менее, ощущения, что это навсегда (та конфигурация, которая сейчас есть), у меня нет. Я думаю, некоторый переходный характер этой системы очевиден. В какую сторону она будет развиваться большой вопрос. Но какие-то параметры этой системы будут постоянными. Понятно, что в стране будет сильная исполнительная власть. В меньшей степени я могу сказать то же самое про законодательную власть – ее роль в России вообще не понятна сейчас. Пока не чувствуется ее принципиальная роль, я думаю, она будет увеличиваться с сохранением сильной исполнительной власти. Российская политическая система напоминает французскую, она будет эволюционировать в сторону большей схожести с ней. Еще менее устоялась экономическая модель, с ней совсем большие сложности. Потому что Россия попыталась вписаться в узком смысле в Европу, а в широком смысле в глобальный мир в качестве энергетической сверхдержавы. Оказалось, что это невозможно. По крайней мере, так, как об этом думали в конце 1990-х и начале нулевых годов, когда цена на нефть поползла вверх. Оказалось, что это модель дефицитна, а как от нее отойти непонятно. Попытка наладить импортозамещение пока идет со скрипом, но нельзя сказать, что не идет совсем. Все-таки есть большой прогресс в области сельского хозяйства, судя по всему, думаю, что медленно, но государство начнет обеспечивать себя продуктами почти полностью. Тем не менее, сама модель экономическая, имеет определенную неустойчивость, и страну не удовлетворяет совершенно, в отличие от политической системы. Тут есть полное осознание, что российская модель экономики не может быть признана оптимальной. Что, собственно говоря, потребует какой-то трансформации политической системы в зависимости от этой модели. И главное - это вопрос цивилизационной идентичности. 91-й год и то, что за ним последовало, демонстрировало такую молчаливую установку, что социальный мир в России возможен за счет НЕ ответа на вопрос: "Европа мы или не Европа?". Давайте не будем отвечать на этот вопрос, не будем и все. Благо для этого есть определенные основания – Европа не способна нас в себя взять, никаким образом заглотить. Поэтому вопрос надо оставить до лучших времен, по крайней мере, не будем отвечать на него с точки зрения слияния, интеграции с Европой, реформирования под нее, изменения институтов. Интегрироваться с Европой невозможно, социальный мир может стоять на этом. Политическая система в России после 1993-го года оказалась возможной, потому что основные стороны, кроме маргиналов, сошлись на таком полудержавном существовании России. То есть, мы хотим в Европу, но понимаем, что без ликвидации державности это сделать невозможно. С другой стороны, мы понимаем, что мы не совсем в Европе, поэтому элементы державности должны сохраниться. Хотя бы для того, чтобы защищать себя от террористической угрозы. Вот этот компромисс сломался. После украинских событий 2014 года стало ясно, что Россия не может дальше существовать, не отвечая на вопрос, кто она – Европа или не Европа. Возник мощнейший цивилизационный раскол. Раньше от ответа на вопрос ничего не зависело. «Яблоко» могло говорить, что мы Европа, но при этом продвигать кандидатуру Примакова на пост премьер-министра, которого точно так же поддерживали коммунисты, и он был министром иностранных дел. Совершенно спокойно можно было поддерживать общую политику и коммунистам, и «Яблоку», и всем остальным. Заметьте, что начиная с Примакова внешняя политика вообще строилась на консенсусе среди политических сил. Все считали, что она может быть только такая и никакая другая. По большому счету первый серьезный раскол по внешней политике произошел только в прошлом году. Потому что даже часть оппозиция, например, по грузинскому делу, была маргинальной. Мало кто из политических деятелей осуждал то, что мы сделали в Южной Осетии. Маргиналы осуждали, а большая часть политического класса говорила о том, что такую позицию нельзя было не занять. Украина 2014 – это точка, когда мы получили первый серьезный раскол. По вопросу наших действий. За этим стоит проблема цивилизационной идентичности, она обострилась донельзя. Она показала, что дальнейшее существование в виде неопределенности "кто мы?" не релевантно. Условно, если победят про-европейские силы, очевидно, что они будут так или иначе действовать понятным образом. Может быть, пойдут на какие-то компромиссы, но мы сейчас видим, что сохранение державности в нынешнем виде невозможно, даже с точки зрения широко понимаемого европеизма. Владимиру Путину, а до него в некоторой степени Евгению Примакову, удалось собрать воедино русское общество, убрать победителей и побежденных. И победители, и побежденные 1993 и 1999 годом равным образом нашли себе место в новой политической системе. Это было его важнейшее достижение. Сейчас (после 2014 года) это уже невозможно – собрать в единую политическую систему тех, кто считает, что Крым наш, и тех, кто считает, что Крым не наш. Та степень компромиссности, которая сейчас существует, дает нам легко дышать, вызывает политические вопросы. Можно ли быть до конца толерантными в этом вопросе? Потому что пока система довольно толерантна.