Гендерные квоты в избирательных системах

Гендерные квоты в избирательных системах

6 апреля 2015 г. 21:55

В вопросах гендерных квот и в системе занятости, и в избирательных системах Европа прошла «дальше» Соединенных Штатов. Существуют два основных канала косвенного искажения принципа «один человек – один голос» в данном аспекте. Во-первых, это настойчиво рекламируемый опыт самых подвинутых государств (в основном северной Европы и Скандинавии). Второй – это работа институтов Совета Европы (включая ПАСЕ и Европейскую комиссию за демократию через право, также известную как Венецианская комиссия). В докладе Венецианской комиссии от 2009 года прямо говорится, что гендерные квоты предоставляют самые значительные возможности для парламентского представительства женщин.Гендерные квоты обычно предполагают установление минимального процента женщин-кандидатов на выборах, как правило, в партийных списках. «Чемпионами» тут являются «зеленые» партии (в ФРГ, например, «зеленые» ввели 50-процентную квоты для женщин в своих списках). Помимо этого, могут существовать и положения о порядке предпочтения в списке (женщины должны идти первыми). Квоты могут устанавливаться через юридически обязательные требования (к 2009 году существовали более чем в десяти государствах Совета Европы) либо приниматься партиями добровольно под давлением общественного мнения. Увеличить представительство женщин может и мягко рекомендуемая Венецианской комиссией трансформация избирательных систем в пользу больших элементов пропорциональности и меньших элементов мажоритарности.Считается, в мажоритарной системе женщины должны соревноваться и с мужчинами в своей собственной партии (за выдвижение), и против мужчин из других партий (для того, чтобы быть избранными).Примечательно, что необходимости наиболее прямого применения принципа гендерных квот в виде резервации мест в парламенте для женщин Совет Европы пока не видит (возможно, из-за негативного отношения к политическому опыту коммунистических стран ЦВЕ, где подобное резервирование как раз имело место). Опыт создания специальных списков или избирательных округов, выделенных только для женщин, в странах бывшего Третьего мира (Бурунди, Руанда, Танзания, Уганда, Пакистан) по имиджевым соображениям для пропагандистов Совета Европы не подходит. Из членов ОЭСР дальше всего в вопросах гендерных квот продвинулась Южная Корея. Из-за предпочтения детей мужского пола и абортов, связанных с полом ребенка, по сравнению с 2005 г. в сегменте населения младше 30 лет повысилась доля мужчин.Это стало аргументом для объявленной борьбы с гендерными диспропорциями. Для решения проблемы разрыва между полами в политике Закон «О публичных официальных выборах» 2004 года требует, чтобы женщины составляли 50% кандидатов по партийным спискам на выборах в национальную или региональные ассамблеи. При этом нельзя всех женщин поместить в конец списка - закон четко фиксирует, что женщины должны быть указаны в качестве кандидатов напротив каждого нечетного номера в списке кандидатов. Правда, закон пока не регулирует выдвижение кандидатов в мажоритарных округах, откуда избирается большинство депутатов национального парламента. Скорее всего, в ближайшее время «право на признание» на Западе будет реализовываться все же не в прямой атаке на принцип «один человек - один голос», а в косвенной – за счет создания преференций для женщин в списках партий, специальных программ поддержки и развития для женских корпусов в парламентах, пиар-компаний через СМИ для привлечения внимания к женщинам-кандидатам (частным случаем оказывается немецкая практика публичного представления сразу двух лидеров каждой партии – мужчины и женщины) и т.п. Политико-коммуникационная среда будет все больше способствовать тому, что пресловутый «один голос» условному среднему избирателю будет намного проще (и социально-приемлемо, и одобряемо) отдать кандидату-женщине.Речь будет идти о фактической поддержке кандидатов с ярко выраженной групповой идентичностью («мы – женщины!» и т.п.) по сравнению с «обычными» кандидатами, просто делающими акцент на своих меритократических способностях.Отдельным механизмом могут стать меры по фактическому ограничению свободы для спикеров, критически относящихся к форсированному внедрению в публично-политическую плоскость идентичностей, построенных на сугубо личностных (пол, раса, сексуальная ориентация) идентичностях. Так, еще в первой половине «нулевых» годов в Швеции прогремело дело священника Оке Грина, подвергнутого уголовному преследованию за скептические оценки феномена публичных проявлений гомосексуальности.Учитывая настойчивую реализацию леволиберальными политиками принципа «личное есть политическое», вполне стоит ожидать попыток дальнейшего расширения системы установления квот и прочих аффирмативных действий в избирательной системе за пределами традиционной гендерной дихотомии. «Право на признание» через избирательные системы будут требовать все более специфические гендерные или квир-группы («третий пол», «семьи с множественными родителями» т.п.). Аргументы понятны – без системы специального продвижения избиратели не проголосуют за политика из условно полиаморной семьи (т.е. не будет реализовано «право на признание»). А частью дополнительных политтехнологических мер по оказанию помощи «новым идентичностям», ищущих политического представительства, может стать борьба с терминами «доминирующего дискурса» (собственно, как уже началась борьба с терминами «мать» и «отец»). Отдельной проблемой обещает стать установление баланса между группами «новых кандидатов», имеющих существенную разницу во взглядах. Например, будут требовать признания и представительства и те феминистки, для которых физическое человеческое тело есть коммерчески измеряемый ресурс, и те, для которых это не так (кто за суррогатное материнство и кто против, кто за легализацию проституции и кто против, и т.д.).В долгосрочной перспективе нельзя исключать оживление дискуссий о предоставлении политических прав и льгот в рамках логики аффирмативных действий для животных («права животных») или искусственного интеллекта, объявленного еще одной волевой и сексуальной идентичностью. Как утверждал американский футуролог Дэвид Леви в интервью журналу «Огонек» в 2012 году, «я уверен, что еще доживу до того момента, когда власти штата Массачусетс зарегистрируют первый в мире брак человека и робота».